Подлинная красота всегда тревожит⁠⁠

"Тайная история" Донны Таррт

до этого я читал "Щегла" и теперь могу сказать, что История это абсолютно та же структура и те же смыслы. При чём Щегла можно понять даже лучше через Историю и более того можно проследить как эволюционирует автор, хотя сразу скажу что эволюция небольшая, возможно даже просто косметическая.

Итак сюжет и Щегла и Тайной истории рассказывает нам о мальчике-сироте (в Истории он технически не сирота но родители на него настолько забили что можно утверждать что это заброшенный ребёнок) который попадает в мир высшего общества. Далее идёт последовательное разоблачение этого мира, носители элитарной культуры прогнили, они всячески разлагаются под сладостный запах гнили, семейные ценности попираются и по сути единственное что мешает их распаду это деньги. Но и главный герой попадая в этот разлагающийся мир не может остаться чистеньким и он тоже пачкается о криминал.

Казалось бы среди этого разложения и всеобщего падения нравов кто же тогда судьи которые инкриминируют герою преступные действия, может быть это норма для высшего общества? В какой-то мере да, всё эти финансовый фонды, пирамиды, оптимизация налогообложения, оффшоры, благотворительные организации, полу криминальная торговля антиквариатом, наркотиками является нормой но в то же время в романах постоянно присутствует носитель морали, такая ходячая совесть признаться которой в своих преступлениях стыдно. Конечно есть ещё и массы, читая Тратт это трудно назвать обществом или реднеками, даже люмпенами. Это какие-то массы- носители массовой культуры, они смотрят викторины по телевизору и упиваются в хлам вискарём в барах. И конечно же эти массы не могут судить носителей элитарной культуры, которые разговаривают на мёртвых языках и имеют классическое гуманитарное образование. Тут конечно же возникает вопрос а насколько тогда эта элита является действительно элитой, возможно тут разница только в деньгах? И вдруг выясняется что не смотря на долгое, последовательно разоблачение в этой элите есть что-то такое что важно для всего общества. В Щегле это объективируется в картине, которая поражает не только ценителя, носителя художественных ценностей, который неоднократно посещал музеи и может отличить классический период от барокко и Венецию от Флоренции, но и самых последних маргиналов, наркоманов, криминал, простых людей -реднеков и люмпенов. В Тайной истории нет такого объективного выражения элитарности культуры, она тут менее очевидна и скорее выражена в классическом образовании. Главный герой поступает в колледж на стипендию и обретает не специальность юриста экономиста филолога а просто изучает древнегреческий! абсолютно бесполезную в современном мире вещь! И это парень из очень бедной семьи, который понимает, что дальше ему нужно будет как-то устраиваться в этой жизни! Но он заворожён этой классической культурой, они читают стихи, мыслят на греческом и даже устраивают мистерии, но это мистерии такого уровня, что им удаётся призвать Бога. Эта культура она изменяет простого паренька и он понимает и вместе с ним и мы понимаем её ценность.

— Это было великолепно. Ошеломительно. Марево, факелы, пение. Вокруг выли волки, и где-то в темноте ревел бык. Река бурлила молоком. Луна прибывала и убывала прямо на глазах, словно при ускоренном показе фильма, по небу неслись вихри облаков. Виноградные лозы вырастали из земли и оплетали деревья, словно змеи; времена года сменялись в мгновение ока, казалось, промелькнула целая череда лет… Я хочу сказать, мы привыкли считать воспринимаемые чувствами изменения сущностью времени, а ведь это вовсе не так. Времени нет дела до весны и зимы, рождения и смерти, доброго и дурного, ему все равно. Это нечто неизменное, радостное и абсолютно непреложное. Дуализм исчезает — нет больше эго, нет «я», — и тем не менее это совершенно не похоже на ужасные сравнения из восточных религий, когда личность уподобляют капле воды в океане вселенной. Наоборот, скорее, вся вселенная расширяется, чтобы заполнить собой границы личности. Ты и представить не можешь, насколько бледной кажется рутина повседневного существования после такого экстаза. Я был как младенец, я не помнил даже своего имени. Мои ступни были изрезаны в кровь, а я ничего не чувствовал.

— Но ведь в основе своей эти ритуалы связаны с сексом?

Фраза прозвучала не как вопрос, а как утверждение. Даже не моргнув, Генри спокойно ждал, пока я продолжу.

— Что, разве нет?

Генри аккуратно положил недокуренную сигарету в пепельницу. В своем темном костюме и аскетичных очках он был похож на священника, такой же сдержанный и учтивый.

— Конечно же да, — охотно подтвердил он. — Ты и сам знаешь это не хуже меня.

Я и боялся и надеялся услышать подробности, но Генри молчал.

— И что именно вы делали? — в итоге спросил я.

— Думаю, не стоит обсуждать детали, — мягко сказал он. — Да, в происходившем был определенный чувственный элемент, но в основе своей явление принадлежало духовной сфере.

— Может, вы и Диониса видели? — вырвалось у меня в шутку, но Генри кивнул так, словно бы я спросил его о чем-то само собой разумеющемся — например, сделал ли он домашнее задание. Я остолбенел. — Как, прямо во плоти? В козлиной шкуре? С тирсом?

— Что ты можешь знать о Дионисе? — сказал Генри, вскинув голову. — Что, по-твоему, мы видели — карикатуру? Изображение на вазе?

— Не могу же я поверить, что вы действительно…

— Что, если бы ты никогда не видел моря? Если бы твое представление о нем основывалось на детском рисунке — волны, намалеванные синим мелком? Ты и понятия не имеешь, как выглядит Дионис. Мы сейчас говорим о Боге. Бог — дело серьезное.

Недовольно поморщившись, он откинулся в кресле.

— Не веришь мне, можешь спросить остальных. В конце концов, нас было четверо. У Чарльза на руке остался кровавый след — он не помнил, кто его укусил, но это не был укус человека. Слишком большой. И вместо следов зубов — странные ровные проколы. Камилла говорит, что некоторое время ей казалось, будто она стала ланью, и это тоже загадочно, потому что все остальные, я в том числе, помнят, что гнали по лесу лань. Мы бежали, не разбирая дороги, так что, когда пришли в себя, совершенно не понимали, где находимся. Позже выяснилось, что мы преодолели по меньшей мере четыре заграждения из колючей проволоки — как, не могу и вообразить, — и углубились в лес далеко за пределы имения Фрэнсиса, километров на десять-двенадцать. И тут я подхожу к довольно прискорбной части рассказа.

В Тайной истории ребята совершают убийства и понимают что как это ни странно деньги и дорогие адвокаты их в этом случае не спасут. Они не вызовут сочувствие у присяжных- простых людей, ну просто потому что между ними огромная культурная пропасть. как объяснить мистерии этим фермерам? с их точки зрения это будут просто мажоры ужравшиеся веществ. В таком деле моральным ориентиром должен выступать кто-то из их круга. В Щегле у Тратт такой ориентир уже есть, тут она поняла что если есть ценности то должен и быть их истинный носитель, а не просто жулик-антиквар. В Истории это преподаватель но он оказывается предателем и судит ребят просто время и их дальнейшая судьба после событий.

Что интересно, что проблема преступления тут совсем не стоит. Да ребята мучаются но это не муки совести, а страх разоблачения. Убийства были скорее вынужденны, цепочка событий породила их как закономерные последствия принятых решений. Отметим что это коллективное убийство. Тратт в какой-то момент делает финт ушами и представляет всё как некий план злого гения. Но опять же, возможно это и был план, но совершали его коллективно и никто особо не ломался, не пытался отговорить, воспрепятствовать. И убийство вроде как изменяет героев, но эти изменения больше напоминают вуаль которую вдруг срывают и обнажаю истинную суть. В том плане что возможно до самого преступления человек сам не осознаёт на что он способен и совершив всего лишь открывает себя самого. В общем как мне показалось убийства тут лишь внешняя часть сюжета, не самая важная. Как и в Щегле формально герой похитил картину и постоянно мучается страхом разоблачения но возвращать её совершенно не хочет! да и читателю это его похищение не видится таким уж страшным преступлением, просто такая чудаковатая особенность героя.

Ее голос, с легкой хрипотцой, звучал низко и пленительно.

Так он, с хрипеньем, в красной луже отдал дух;

И вместе с жизнью, хлынув из гортани, столб

Горячей крови обдал мне лицо волной —

Столь сладостной, как теплый ливень сладостен

Набухшим почкам, алчущим расторгнуть плен…

Отзвучало последнее слово, и на несколько секунд воцарилась тишина. К моему удивлению, Генри, сидевший напротив Камиллы, торжественно ей подмигнул.

Джулиан улыбнулся:

— Прекрасный отрывок. Я готов слушать его снова и снова. Однако как получается, что эта ужасная сцена — царица, кинжалом убивающая своего мужа в ванне, — так восхищает нас?

— Дело в размере, — сказал Фрэнсис. — Сенарий размечает речь Клитемнестры, как набат.

— Но согласитесь, что для греческой поэзии в шестистопном ямбе нет ничего необычного, — возразил Джулиан. — Почему же нас захватывает именно этот отрывок? Почему нас не привлекают сцены более спокойные и приятные?

— В «Поэтике» Аристотель говорит, — подал голос Генри, — что вещи, отталкивающие сами по себе, например трупы, способны восхищать зрителя, когда они запечатлены в произведениях искусства.

— И на мой взгляд, Аристотель прав. Подумайте сами — какие сцены в античной литературе мы помним и любим больше всего? Ответ очевиден. Убийство Агамемнона и гнев Ахилла. Дидона на погребальном костре. Кинжалы заговорщиков и кровь Цезаря. Помните то место у Светония, где тело Цезаря, со свисающей рукой, уносят на носилках?

— Или взять все по-настоящему жуткие места из «Ада» Данте, — оживился Фрэнсис. — Безносый Пьер да Медичина, говорящий через окровавленную щель в гортани…

— Я могу вспомнить кое-что и похуже, — заметил Чарльз.

— Смерть — мать красоты, — изрек Генри.

— А что же тогда красота?

— Ужас.

— Хорошо сказано, — кивнул Джулиан. — Красота редко несет покой и утешение. Напротив. Подлинная красота всегда тревожит.

Я посмотрел на Камиллу, на ее освещенное солнцем лицо и вспомнил ту знаменитую строчку из «Илиады» об очах Афины, горящих страшным огнем[16].

— Но если красота — это ужас, то что же тогда желание? — спросил Джулиан. — Нам кажется, что мы желаем многого, но в действительности мы хотим лишь одного. Чего же?

— Жить, — ответила Камилла.

— Жить вечно, — добавил Банни, не отрывая подбородок от ладони.

В мире постмодерна Тартт пытается постулировать значимость классики, важность элитарной культуры в противоположность массовой. И в то же время она показывает как уязвимы те одинокие носители древнегреческого, как легко поддаться соблазнам наркотиков потребления денег, как труден этот путь аскетизма, образования и внутренней работы.

Тартт красиво пишет и мне История понравилась больше Щегла, она более внятна, лаконична. Хотя в Щегле есть совершенно волшебный экфрасис и в самой картине более наглядно выражается эта классическая культур и есть конкретный носитель моральных ценностей, такой судья и совесть для героя. В принципе кто мешает читать и то и другое и получить двойное удовольствие))