Под знаком Maana. Часть первая. Тень собора⁠⁠

Глава 7. Рождение сантеро

Утро началось не с петуха — с тишины. Густой, ватной, какая бывает только перед грозой. Алесь проснулся с ощущением, что воздух в комнате сгустился до состояния геля: каждое движение требовало усилия, каждый вдох давался чуть тяжелее обычного. За окном, на манговом дереве, неподвижно сидели чёрные птицы — не меньше дюжины, — и молча смотрели на дом.

Он оделся (светлая рубашка, те самые бежевые брюки, которые он стирал уже трижды) и вышел в гостиную. Кармела стояла у боведы и меняла воду в стаканах — медленно, сосредоточенно, будто совершала хирургическую операцию.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Сегодня важный день.

Алесь сел. Он уже научился не спрашивать «почему» и «зачем» — Кармела всё равно ответит тогда, когда сочтёт нужным, и не раньше.

За окнами по-прежнему было тихо. Даже вездесущие уличные музыканты, чьи гитары и барабаны составляли постоянный звуковой фон Тринидада, сегодня молчали. Только ветер — слабый, неуверенный — шевелил листья манго.

Кармела закончила с водой и повернулась к нему.

— Три недели ты здесь. Три недели ты учишь травы, разжигаешь огонь, говоришь с предками, подносишь дары Элеггуа. Ты хорошо учился. Но сейчас этого мало.

— Что нужно? — спросил Алесь.

— Сегодня ты будешь гадать, — она достала откуда-то из складок юбки горсть раковин каури. — Ты уже видел, как это делаю я. Теперь попробуешь сам.

Алесь посмотрел на раковины — те самые, которыми Кармела пользовалась несколько дней назад, чтобы узнать, какие травы нужны для очистительной ванны одной из её посетительниц. Тогда он просто наблюдал. Теперь ему предлагали действовать.

— Я не знаю как, — сказал он.

— Руки знают, — Кармела всыпала раковины в его ладонь. — Закрой глаза. Дыши. Думай о вопросе. Не о том, что хочешь спросить, — о том, что действительно важно.

Алесь сжал раковины в кулаке, закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Вопросов было много, десятки, сотни — они роились в голове, как пчёлы. «Зачем я здесь?», «Что со мной происходит?», «Правильно ли я делаю?», «Что будет дальше?». Он попытался выбрать один — и не смог.

— Не выбирай, — тихо сказала Кармела, будто читая его мысли. — Пусть они сами придут. Раковины знают.

Он глубоко вздохнул, перестал думать — и в тот же миг в голове прояснилось. Остался один вопрос, чёткий и ясный, как чертёжная линия: «Какой ориша хочет говорить со мной?».

Он бросил раковины на стол.

Шестнадцать маленьких белых скорлупок рассыпались по деревянной столешнице, и на секунду Алесю показалось, что они падают слишком медленно, будто в воде. Когда они легли, Кармела наклонилась над ними, и её лицо осветилось странным выражением — не удивления, не тревоги, а скорее удовлетворённого предвидения.

— Пять раковин открыто, — сказала она. — Очун.

— Я должен был догадаться, — пробормотал Алесь.

— Догадаться — это голова. А нужно, чтобы говорило сердце. Сердце сказало. Теперь слушай дальше. Сегодня ночью мы проведём ритуал призыва. Ты будешь говорить с Очун.

— Прямо сейчас? — Алесь почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— А ты хочешь подождать? — Кармела усмехнулась. — Чего? Пока пройдёт ещё месяц? Пока ты вернёшься в Минск и забудешь всё, чему научился? Нет. Если ты хочешь идти — иди сейчас. Ориша не ждут. У них нет времени в твоём понимании.

Остаток дня прошёл в приготовлениях. Мигель, который за эти три недели превратился из водителя в почти что друга, притащил откуда-то охапку жёлтых цветов — мелких, похожих на лютики. Кармела сплела из них гирлянды и развесила по гостиной. Пол был выметен, стены окроплены водой с травами, медный котёл начищен до блеска. Алесь, следуя указаниям, постился с утра — только вода и немного пресного хлеба.

— Очун любит сладкое, но ты должен прийти к ней чистым, — пояснила Кармела. — Не только телом. Мыслями. Сегодня не думай ни о чём плохом. Ни о ком не вспоминай с обидой. Прости всех. Хотя бы на эту ночь.

— Я не держу обид, — сказал Алесь.

— Держишь, — она покачала головой. — Ты держишь обиду на свою бывшую жену. Ты держишь обиду на судьбу. Ты держишь обиду на себя — за то, что не стал архитектором. Вспомни и отпусти. Очун не придёт к тому, кто носит камни в сердце.

Он сел в углу, закрыл глаза и попытался. Это было самое трудное из всего, что он делал за последние недели. Сложнее, чем разжигать котелок в дождь. Сложнее, чем говорить с мёртвыми у боведы. Но он старался. Он вспоминал лицо бывшей жены — её усталое разочарование, её слова: «Ты хороший человек, Саша, но тебя как будто нет». Он вспоминал себя молодого, провалившего экзамен по архитектуре. Он мысленно просил прощения — у них, у себя, у матери, которая так хотела, чтобы он стал кем-то большим, чем просто инженером.

Когда он открыл глаза, за окном уже темнело.

В восемь вечера начали собираться люди. Алесь не знал их имён, хотя некоторых видел раньше — они приходили к Кармеле за советом или лечением. Пятеро мужчин, семь женщин, все в белом. Расселись полукругом в гостиной, переговариваясь вполголоса. Одна из женщин — немолодая, с суровым лицом — внесла небольшую тыквенную погремушку и положила её перед алтарём. Кармела заняла место в центре, Алеся посадила напротив.

— Твоя задача, — сказала она, — оставаться открытым. Не закрываться. Когда Очун придёт, она может войти в кого-то из нас. Может быть, в меня. Может быть, в женщину, что сидит слева. Может быть, в тебя.

— В меня? — Алесь ощутил, как пересохло горло.

— Может быть. Это редко случается с непосвящёнными, но твой случай — особый. Ты уже чувствуешь её. Ты видел её во сне. Если она войдёт в тебя — не сопротивляйся. Это как падать в воду: чем больше ты борешься, тем глубже тонешь. Просто падай.

— А если я не хочу?

— Хочешь, — Кармела посмотрела ему прямо в глаза. — Не ври себе.

Она кивнула женщине, что сидела ближе всех к алтарю, и та начала отбивать ритм на ладонях — простой, медленный, как сердцебиение. Остальные подхватили. Кармела запела — низко, гортанно, на языке йоруба, которого Алесь не знал, но который вдруг показался ему смутно знакомым, будто колыбельная из детства.

Он закрыл глаза.

Сначала ничего не происходило. Песня текла сквозь него, ритм пульсировал в крови, но сознание оставалось ясным. Он даже успел подумать: «Ничего не выйдет, я слишком рациональный, слишком зажатый, я не умею…» И тут песня изменилась. Из гортанной стала высокой, почти пронзительной. Ритм ускорился, рассыпался сложным узором. И Алесь вдруг почувствовал, как пол уходит из-под ног.

Нет, не в буквальном смысле. Просто его тело, которое он всегда считал своим, перестало быть таковым. Он ощутил, как руки начинают двигаться — плавно, по-женски, — как губы растягиваются в улыбку, которую он не заказывал, как голова откидывается назад, подставляя горло невидимому солнцу. Он был внутри себя — но уже не один. Кто-то вошёл. Кто-то тёплый, как нагретый на солнце камень, и сладкий, как переспелый плод манго.

— Очун, — услышал он чей-то шёпот. — Madre. Она здесь.

Он открыл глаза — или ему показалось, что открыл, — и увидел себя со стороны. Его тело сидело на полу, раскачиваясь в такт песне, его губы произносили слова на незнакомом языке, его руки — его собственные руки инженера-строителя! — чертили в воздухе какие-то знаки. А внутри, в самой сердцевине, горел золотой свет. Он был таким ярким, что Алесь на секунду испугался — не ослепнуть бы.

А потом он услышал голос. Не слова — ощущение. Вопрос. Нежный, любопытный, чуть насмешливый: «Ну, здравствуй, белорус. Ты хотел понять — ты готов?».

— Не знаю, — ответил он мысленно. — Я не знаю, готов ли.

«Никто не знает, — голос рассмеялся колокольчиками. — Я люблю тех, кто не знает. В них больше правды. Слушай. Ты спрашивал, зачем ты здесь. Я отвечу. Ты здесь, потому что твой народ — как и мой — знает, что такое страдать. Ты — из земли, которая веками была под чужим сапогом. Ты — из народа, который умеет терпеть и ждать. Но ты разучился чувствовать. Ты превратил себя в чертёж: линии, цифры, расчёты. А жизнь — это не чертёж. Жизнь — это река. Она течёт, даже когда ты пытаешься её запрудить».

— Что мне делать? — спросил он.

«То, что ты уже начал. Учиться. Слушать. Любить. Ты придёшь ко мне, когда будешь готов. А пока — танцуй».

И он танцевал.

Он не знал, сколько это длилось. Позже Кармела сказала, что танец продолжался четыре часа. Четыре часа тело, которое всегда было послушным инструментом его воли, жило своей жизнью, двигалось в ритме, которого он никогда не учил, рисовало в воздухе узоры, которых он не придумывал. Он то смеялся, то плакал, то замирал в неподвижности, то кружился, как лист на ветру. А внутри всё это время горел золотой свет, и голос Очун звучал в нём, как далёкая музыка.

Когда он пришёл в себя, в комнате было темно — свечи догорели. Он лежал на полу, на спине, глядя в потолок, и чувствовал себя так, будто заново родился. Тело было лёгким, почти невесомым. Мысли — ясными, как никогда. Где-то на периферии сознания ещё звучал смех Очун, затихая, как эхо.

Над ним склонилась Кармела. Её лицо было усталым, но счастливым.

— Ты сделал это, — сказала она. — Ты впустил её.

— Она говорила со мной, — прошептал Алесь.

— Я знаю. Я слышала её слова. Она довольна тобой.

— Что теперь?

— Теперь спи. Завтра поговорим о том, что делать дальше.

На следующее утро Алесь проснулся поздно — солнце уже поднялось высоко и заливало комнату золотым светом. Он лежал, не двигаясь, и прислушивался к себе. Что-то изменилось. Не только внутри — снаружи. Мир казался более чётким, более ярким. Каждый звук — шаги на улице, пение птиц, далёкий стук молотка — был отчётливым, как нота. Каждый запах — кофе с кухни, жасмин из сада, соль с моря — был полновесным, насыщенным.

Он вышел в гостиную. Кармела, как всегда, сидела в своём кресле.

— Кофе? — спросила она.

— Да, — он взял чашку и сел напротив.

— Ты изменился, — сказала она, разглядывая его. — Глаза стали другими. Теперь я вижу золото.

— Мне говорили, — усмехнулся он. — Соседская девочка.

— Дети всегда видят первыми, — она кивнула. — Теперь слушай. Ты прошёл первый этап. Ты впустил ориша. Ты танцевал с Очун. Это очень много для человека, который три недели назад не верил ни во что, кроме чертежей. Но это — только начало.

— Я знаю.

— Ты хочешь продолжать?

Алесь помолчал. Перед его внутренним взором всё ещё стоял золотой свет, всё ещё звучал смех Очун. Он вспомнил свою квартиру в Минске, свою работу, свои таблицы и расписания. Вспомнил тишину, в которой жил последние пять лет после развода. И сравнил с тем, что чувствовал сейчас.

— Я не могу вернуться, — сказал он. — Правда? Вы говорили, что дар становится ядом, если его не использовать.

— Правда.

— Тогда я остаюсь.

Кармела кивнула — коротко, по-деловому.

— Хорошо. Тогда готовься. Завтра мы начнём подготовку к посвящению.

— К посвящению? — Алесь выпрямился. — Я думал, это занимает годы.

— Годы, — согласилась Кармела. — У меня ушло семь лет от первого урока до коронации. Но ты — особый случай. Очун торопит. Предки говорят — времени мало. Тебя ждут. Не только здесь.

— Где?

— Пока не знаю. Но ты узнаешь. Когда будешь готов.

Она поднялась, давая понять, что разговор окончен. Алесь допил кофе и вышел во двор. Под манговым деревом, на том самом месте, где три недели назад он впервые услышал священные барабаны, сейчас сидел Мигель и что-то строгал ножом.

— Ну что, сантеро? — спросил он, поднимая глаза. — Теперь ты настоящий?

— Ещё нет, — Алесь сел рядом на землю. — Но уже не прежний.

— Я вижу, — Мигель кивнул. — Ты стал спокойнее. Раньше ты всё время проверял часы. Теперь не проверяешь.

Алесь машинально взглянул на запястье. Часов не было. Он потерял их во время танца, даже не заметив.

— Знаешь, — сказал он, глядя, как ящерица греется на камне, — когда я ехал на Кубу, я думал, что главное в жизни — это порядок. План. Чертёж. А теперь мне кажется, что главное — это…

Он замолчал, подыскивая слово.

— Река? — подсказал Мигель.

— Да. Река.

— Bueno, — кубинец хлопнул его по плечу. — Добро пожаловать на Кубу. По-настоящему.

В доме Кармела мыла стаканы на боведе. Она смотрела на воду, стекающую по стеклу, и тихо улыбалась своим мыслям. Она знала то, чего пока не знал Алесь: что его посвящение будет не простым. Что Очун уже выбрала его — и что путь, на который он ступил, уведёт его далеко от этого дома. Может быть, обратно через океан. Может быть, в места, которые пока даже не нанесены на карту.

Но это всё было потом. А сейчас было настоящее: утро, солнце, манговое дерево, тихое пение ветра, — и человек, который учился быть не инженером, а рекой.


Конец седьмой главы.