Отцовский баритон: Пуговица
В нашей семье есть всё, что может потребоваться для тихого уютного счастья: любящие родители, выплаченная ипотека, импортный холодильник и трое детей – все мальчики. Среднего мальчика зовут Фёдор. Иногда мне кажется, что он живёт в своём, малопонятном мне мире. В этом мире много шума, криков, игр, горьких слез и громкого смеха. Когда Фёдор входит в комнату, кажется, что в неё хлынула целая река энергии. Сопротивление бесполезно, да и никому не приходит в голову пытаться. Он похож на лавину — достаточно одного неосторожного слова, чтобы снежная масса обрушилась, поглотив целую деревню альпинистов. Некоторые его истерики больше похожи на ритуалы экзорцизма. Порой хочется схватить его за плечи, слегка встряхнуть и тихо так прокричать: «АстАнАвисььь! Ты меня слыыы-шиии-шььь?»
Но, конечно, ничего подобного никто не делает. Ведь стоит тебе захотеть прикрикнуть на него, как он неожиданно усаживается рядом и задаёт вопрос: «Папа, а почему у птиц нет коленок?» Или рассказывает о своём воображаемом друге по имени Крокодил Петрович. Или вдруг делится тем, что прочёл вчера в журнале «Домашний очаг». Хотя, признаться честно, читать он ещё не умеет. В общем, там, где у меня слова «надо», «целесообразно», «правильно», у Фёдора будут «весело», «грустно», «обидно», «смешно», «дождливо». Иногда нам сложно понять друг друга.
Как-то утром я торопливо собирался на работу. Рубашка была идеально выглаженной, костюм надет, галстук повязан. Всё шло по плану, пока я не обнаружил, что на рубашке отсутствует одна важная деталь — пуговица. Прямо посередине живота - пустота, вернее пикантный вырез с видом на один из кубиков моего пресса (он у меня в принципе один, если быть честным :)). И все это на том месте, где должна была быть эта самая злополучная пуговица.
Я выругался, понимая, что придётся снова гладить другую рубашку и наверняка опоздать на встречу. Что делать? Вдруг из комнаты выбежал заспанный Фёдор. Он метнулся в прихожую, затем вернулся ко мне с серьёзным выражением лица.
— Папа, смотри!
Протягивая руку, он раскрыл маленький кулачок, в котором лежала старая чёрная пуговица с четырьмя отверстиями. Она была чуть потерта, но всё ещё крепка и блестела. Фёдор нашёл её на улице и спрятал в кармане куртки. Будто предчувствовал, что она когда-нибудь пригодится.
— Держи, папа! — сказал он, вкладывая пуговицу в мою ладонь.
На его лице читалось бесхитростное желание помочь, ведь другому было плохо. Помню, что я наклонился, крепко обнял сына и подумал, что у всякой медали действительно две стороны. Такой искренней теплоте и чуткости нашего Фёдора временами сопутствует и столь же искреннее негодование. Что тут поделаешь… Наверное так оно и должно быть, ведь нельзя же чувствовать только хорошее. Alles oder nichts, как говорил товарищ Ницше.