Однажды солнце, воссияв...⁠⁠

Не помню, когда мы в последний раз видели солнце, но тьмы за свои неполные пятнадцать насмотрелись немало. Хоть и был всего на год старше, но я решил заботиться о Дашке, еще когда с ней познакомился. Ну, сами судите, светлое невинное дитя, под каким углом ни посмотри, будет прекрасно вне зависимости от возраста и прочих вторичных личностных признаков. И уже когда увидел ее улыбку, я понял, что не хочу видеть ничего иного в этом многогранном призматичном мире, и осознал, насколько дорог мне блеск этих наивных глаз, которые со временем потускнеют от копоти заводов и машинного масла, на котором работают местные жители — гротескные чудовища, отдаленно напоминающие людей. Почти сразу, буквально в течение пары часов с нашего знакомства, она полностью мне доверилась, открыв самые потаенные закоулки своей души. Тогда, видимо, я и понял, что до сих пор отличаюсь от порождений дыма, которыми рождаются или становятся все жители этой железной клетки. Видимо, я дольше испытывал к ней недоверие, чем она ко мне. Ну, вы определенно знаете такое чувство, что вам внезапно несказанно повезло. В английском языке есть определение для подобного рода отношений — crunge — партнер из пары, который ну крайне не подходит своему партнеру по статусу, внешности, или чему-либо еще. Не знаю, что у нас были за отношения, не знаю, был ли я таким несоответствием в этом случае, но чувство глубочайшей несочетаемости сильно перемежевывалось с чувством блаженства от ее компании. Видимо, это была любовь. Впрочем, ни я, ни она этого, похоже, не осознавали.

Суровый климат города-домны летом плавил трамвайные рельсы, а зимой замораживал воробьев на лету. Причем, солнце видно на небе 5 месяцев в году, в остальное время года над челом висит еще одна бетонная плита, такого же цвета и плотности, что и асфальт под ногами, более напоминающий модель Гран-Каньона. А "берлинская башня" сего города — тридцатипятиметровая труба, производящая облака. Не белые и пушистые, а серые и колючие. Как вспомню, насколько бледной она казалась под солнцем, так диву даюсь, почему не догадался раньше. Впрочем, под солнцем мы видились редко... Кстати, про серые облака. Как сейчас помню: глобусы, призмы, вольтметры, учебники, вообще все школьное оборудование и принадлежности, исключая канцтовары, было не сыскать и не купить. А вот пистолет без номеров, или десяток автоматов достать — как раз плюнуть. Собственно, так мой двоюродный дядя потерял работу. Какие-то предприимчивые и тяжеловооруженные ребята за два часа захватили его банк. Повезло ведь еще, что не убили никого! Правда, бедолага, спустя два года, спился и умер от цирроза. Мне тогда десять было. Ну да ладно. Абсурд бытия сделал из меня прожженного циника уже к 13 годам и, видимо, из-за плохой экологии мне с 12 лет продавали алкоголь, деньги на который я зарабатывал на рынке грузчиком по выходным, и не спрашивали паспорт. Посчастливилось же мне не повредить спину до сих пор! А как мне повезло в 14 лет познакомиться с Дашей...

Наивное и прекрасное дитя. Как вчера помню тот день, что второй раз изменил мою жизнь. Ноябрь. Физика. Уныние. Кто-то кидает друг в друга дефицитным глобусом, мой лучший друг рассказывает беленькой однокласснице о ВВП Китая за прошедший год, да так искусно, что бедная болонка все более изнывает от возбуждения. Учитель сидит за столом и читает Космополитан, а на улице белыми хлопьями снег начинает ложиться на землю. Урок заканчивается, вся орава бежит в раздевалку, ибо последнее занятие, а я жду еще 10 минут, пока единственный луч света в непроглядном царстве тьмы покажется в холле. И вот, мы с ней уже идем домой, как всегда, не спеша, а снег вновь превращается в воду. Серый. Такого цвета был тот день. О чем-то самозабвенно рассказывая Даше, я не умолкал ни на минуту, изрекая ей свою очередную безумную экзистенциальную теорию, давно открытую до меня, но до которой я дошел собственным умом и страшно этим гордился. Вечно улыбчивая и разговорчивая Даша улыбается лишь слегка и всю дорогу молчит, глядя куда-то в пространство, вежливо слушая мой бред. Постоянный прилив тревоги возрастает, волнение берет верх, а слова все труднее лезут из горла. В итоге, я просто иду рядом с ней молча, провожая ее домой. Мимо моста и института, вверх по проспекту, прямо и налево. Ангел рядом со мной словно чувствует, насколько мне неуютно и берет в свою маленькую ладошку мою грубую руку. Все она знает. Мое солнце, что светит и греет этим вечером, согревая мое юное глупое сердце. Тут я вспоминаю: «Дашка! Так ведь я физичке готовлю подарок!». Чем спустить деньги на дешевое пиво, я решил сделать учительнице приятно и, ясное дело, немного увеличить вероятность хорошей оценки за четверть. Я и купил актуальную и полезную в ее сфере педагогики вещь — призму. Следующий урок освещал тему дисперсии света, а призмы у нас, как ни странно, не было. Вот я и решил сделать неожиданность. И, достав маленький футляр, что я забыл сегодня отдать, из портфеля перед изумленным лицом Дашки я представил стеклянный треугольник неправильной формы. «Это же призма! — восхитилась она, — Вот только ночью радугу не увидишь» — подытожила, но уже расстроенно. «А вот и нифига!» — ответил я, взяв призму в свои руки. «Ты смотри! Все семь цветов!» — сказал я, глядя на нее через призму. Жаль, она не поняла. «Теперь смотри ты» — приставил к ее глазу призму, другой глаз закрыл рукой, повернув ее голову в сторону уличного фонаря. Когда солнца было не видно более полугода, она внезапно увидела радугу. Синтетическую и маленькую, но все же такую прекрасную! Дашка улыбнулась, а я вместе с ней. Так мы и стояли, глядя на фонарь через призму в танце белых снежинок, молча радуясь этому маленькому чуду, как из глаз у Даши потекли слезы. Не переставая улыбаться, все более и более болезненно, она начала рыдать, внезапно обняв меня изо всех сил. Пребывая в состоянии, близком к шоку, я машинально погладил ее по голове, просто спросив, в чем дело. Кое-как отдышавшись, спустя пару минут, она вытерла слезы и, глядя мне в глаза, сказала: «Спасибо за последнее чудо». Я довел ее до дома, не проронив ни слова. Как иронично и бесконечно больно. Наивно мечтая защитить ее от золы и дыма этого мира, я не предполагал, что они могли давно поселиться в ее сердце. Как болезненно чувство бессилия, когда не можешь помочь одному единственному человеку. С того дня Дашка все реже появлялась в школе, а потом просто сказала, что неизлечимо больна и медленно умирает. Видимо, я умер в тот же день, как об этом узнал. В течение следующих шести месяцев год для меня шел за пять, а каждую свободную минуту я старался провести с ней, зная, что она вполне может стать последней. Разумеется, в итоге, так и произошло. Немало лет уже прошло с тех пор, но солнца в моем завтрашнем дне уже давным-давно нет и вся моя жизнь — беспросветное существование ото дня ко дню, просто из уважения к тем глазам, в которых до самого конца горела жизнь.