Очередное утро⁠⁠

Очередной рассвет.

Холодный свет липнет к камням — он смотрит.

Тела. Снова.

Руки двигаются сами, привычно. Глаза скользят и не цепляются. Внутри — пугающая пустота.

Зачем он это делает? Зачем? Причина растворилась где-то в самом начале, а может, её и не было.

Но толпа… её ведь нет.

А она — здесь. Заложена в самом воздухе, вбита в эти стены. Давно разошлась по домам, а эхо осталось — гулкий звон в ушах, привкус чужих восторгов. Фантомная боль от аплодисментов, которых он не слышал.

Призраки ликования. Он чувствует их кожей, каждой клеткой.

Сотни раз.

Больше сотни. Наверное, тысячи.

Чувства кончились. Стёрлись, как краска на этих ступенях. Осталась только седина в волосах да привычное движение.

Ему тридцать пять. Или сорок. Имя забылось где-то между первым и сотым телом, затерялось в щелях между плитами.

Обыденность. Просто рабский труд.

Уборка.

После зрелища — всегда зрелище. А наутро — он.

Уборщик. Так он и другие знают его. Только так.

Жить незачем. Существовать — привычка. Почти каждое утро нужно убираться. Вот и вся причина.

Осмотр окончен.

Мысль тяжёлая, тупая: пора начинать. Повернулся. Сделал шаг.

И остановился.

Девушка.

Молодая. Лицо в пыли, волосы слиплись.

И ребёнок — маленький комочек, прижатый к груди.

Она обняла его. Даже здесь. Даже после всего.

И вдруг — тьма.

Не вокруг. Внутри.

Уборщик смотрит не на них, он смотрит в ту черноту, что скопилась за глазами за все эти годы. В ту пустоту, которую называл собой.

И там — шевельнулось.

Сначала тихо. Потом нарастая.

Сожаление. Острое, режущее, как забытый осколок.

И беспомощность. Всепоглощающая, тихая, как эта предрассветная тишина.

Она накрывает его с головой, ледяной и тяжелой, и он не может отвести взгляд — не от тел, а от той темноты внутри, в которой что-то забытое, давно умершее, наконец закричало.

P.S

Текст только причесан нейронкой т.к чукча че вижу то пою. Изображение полностью по промту.