О чайках
— Я, вообще-то, — говорит Тори, — никогда в жизни не видела чаек. Ну вот так вышло, что взрослая, а на море ни разу не была, да и не особо хотелось — что в детстве, что сейчас. Но суть была, понимаешь, совершенно не в море. И даже не в мечтах о корабле с алыми парусами, которые определённо есть у каждой более-менее приличной девочки.
— Суть, — говорит Тори, — в чайках. Я ими тогда просто болела. А город, в котором родилась и выросла, был не то что не приморским, а даже не приречным. Нет, река-то была, но город она задевала на самом краю, так что считать её городской было явно глупо. Но всё равно считали - все, кому не лень.
— И вот в этой реке, — говорит Тори, — кто только не жил. Лягушки, рыбы, утки, несметное количество разной насекомовидной живности… Говорят, даже всякие там русалки и духи жили. Но чаек я ни разу не видела. Представляешь, как обидно? Мне ведь тогда ничего, кроме этих чёртовых чаек, не было нужно.
Молчу и киваю, как и положено в такой ситуации. А что тут скажешь? Обычные детские заморочки, с кем не бывает. Я в детстве вообще мечтал о вещи, намного более несбыточной, чем чайки — то бишь, о старшем брате.
— Но со временем, — говорит Тори, — я пошла в девятый, потом в одиннадцатый, а потом разом возникло столько всего, что я и думать забыла о реке и чайках. Потому что это разом показалось такой мелкой проблемой, которая и внимания-то не стоила. А сейчас вот опять вспомнилось, как с тобой встретилась.
— Надо понимать, я у тебя с детством ассоциируюсь? — улыбаюсь я, попутно мастеря из попавшегося под руку чека какую-то замысловатую фигуру оригами.
— Ну да, мы же познакомились лет в шесть. Так что, считай, целую жизнь назад. И мне эта жизнь определённо по душе.
Роняю почти сделанную фигурку на асфальт и нагибаюсь, чтобы её поднять. На секунду перевожу взгляд на Тори, а когда снова опускаю голову, бумажной ерунды там уже нет, и совершенно непонятно, куда делась. Оглядываюсь вокруг, и вдруг Тори восторженно выдыхает:
— Смотри!
Поднимаюсь ровно в тот момент, чтобы увидеть, как над нами совсем низко планирует огромная белоснежная чайка.
— Суть, — говорит Тори, — в чайках. Я ими тогда просто болела. А город, в котором родилась и выросла, был не то что не приморским, а даже не приречным. Нет, река-то была, но город она задевала на самом краю, так что считать её городской было явно глупо. Но всё равно считали - все, кому не лень.
— И вот в этой реке, — говорит Тори, — кто только не жил. Лягушки, рыбы, утки, несметное количество разной насекомовидной живности… Говорят, даже всякие там русалки и духи жили. Но чаек я ни разу не видела. Представляешь, как обидно? Мне ведь тогда ничего, кроме этих чёртовых чаек, не было нужно.
Молчу и киваю, как и положено в такой ситуации. А что тут скажешь? Обычные детские заморочки, с кем не бывает. Я в детстве вообще мечтал о вещи, намного более несбыточной, чем чайки — то бишь, о старшем брате.
— Но со временем, — говорит Тори, — я пошла в девятый, потом в одиннадцатый, а потом разом возникло столько всего, что я и думать забыла о реке и чайках. Потому что это разом показалось такой мелкой проблемой, которая и внимания-то не стоила. А сейчас вот опять вспомнилось, как с тобой встретилась.
— Надо понимать, я у тебя с детством ассоциируюсь? — улыбаюсь я, попутно мастеря из попавшегося под руку чека какую-то замысловатую фигуру оригами.
— Ну да, мы же познакомились лет в шесть. Так что, считай, целую жизнь назад. И мне эта жизнь определённо по душе.
Роняю почти сделанную фигурку на асфальт и нагибаюсь, чтобы её поднять. На секунду перевожу взгляд на Тори, а когда снова опускаю голову, бумажной ерунды там уже нет, и совершенно непонятно, куда делась. Оглядываюсь вокруг, и вдруг Тори восторженно выдыхает:
— Смотри!
Поднимаюсь ровно в тот момент, чтобы увидеть, как над нами совсем низко планирует огромная белоснежная чайка.