Музейщик (ч. 2, финал)⁠⁠

Начало.

Когда потрепанный временем низкорослый Исетск осветили первые лучи полного сил после зимней «спячки» солнца, угрюмый Архиреев уже прогревал «девятку», чтобы проехать двести километров на юг по пустынному в столь раннее время шоссе. Он был твердо намерен спрятать неприхотливого Прошку у себя дома уже в воскресенье (даже освободил для этого забитый старой одеждой чулан), лишь бы тот не достался натравленным Пономаревым чиновникам, а если понадобится – то и вернуть его обратно в болотину до тех пор, пока все не уляжется. Первым делом же, насмотревшийся третьесортных отечественных фильмов про милицию музейщик ринулся в Хреновку, чтобы попытаться уговорить Елисея дать показания в его пользу: он все с ужасом вспоминал сцену из «Оперов», где демонической внешности дознаватель пытал невиновного человека током, пока тот не подписал подсовываемое ему признание.

Угрюмая Хреновка выглядела точно так же, как и в первый визит сюда музейщика: несколько десятков потемневших от старости домов, часть из которых уже обрушилась и потихоньку растаскивалась на домашние нужды хозяйственными соседями, были окружены короной из невысоких лесистых холмов. Спросив у голосистого мальчишки, упорно гнавшего по дороге то и дело отвлекающуюся на свежую траву норовистую Люсию – молодую козу, - где находится дом Елисея Чернохвостова, Архиреев вскоре оказался на крепком крыльце двухэтажной избы, над дверью в которую висели ветвистые оленьи рога.

Почти сразу узнав незваного гостя, Елисей сорвал со стены в прихожей висящую у него наготове – будто бы специально для таких случаев, - двустволку и нацелил Архирееву куда-то чуть ниже живота.

-Предупреждаю сразу, - крякнул старик, -не заинтересуешь меня в течение десяти секунд, так в тебе несколько лишних дырок тут же появится. Я ведь тебе, гаденышу, помог, а ты мне как отплатил?!

-Понимаю, нехорошо получилось, - попытался успокоить разъяренного Елисея Антон. –Но именно для того, чтобы загладить свою вину, я сегодня и пришел… Предлагаю тебе трехмесячный заработок с музея за сущую мелочь – стать моим свидетелем и подтвердить, что Прошка, я хотел сказать «болотный человек», был случайно найден тобой, и только после этого я узнал о нем от тебя.

-Деньги мне не нужны, - покачал головой старик, не впечатлившись предлагаемым вознаграждением, за которое можно было скупить всю Хреновку вместе с жителями. –Другое мне нужно.

-Что же?! – нетерпеливо воскликнул музейщик.

-То, что у утопленника в животе, - спокойно произнес Елисей. –Да ты глаза не лупи так, из орбит выпадут, - продолжил он, увидев крайнее изумление на лице Антон, - мы как его достали, так я сразу узнал прапрадеда своего. Бугровщиком он был, курганы древние грабил, как и сын его, да и внук, впоследствии. Так вот в семье нашей легенда ходила, будто он всегда при себе семейную реликвию носил, а когда на него разбойники напали, так проглотил ее, лишь бы не досталась чужакам. Хочу достать ее, да родственникам передать – мне умирать легче будет, зная, что вернется родовое сокровище.

-И что же это за реликвия? – настороженно спросил Архиреев.

-Так я тебе и сказал! - недобро ухмыльнулся Елисей. –Как достанем ее, так и узнаешь.

-«Достанем»? – опешил музейщик.

-Ну конечно! – хлопнул его по плечу Елисей. –А ты думал, что без присмотра будешь брюхо моего предка корчевать? Не тут-то было!

Архиреев попытался было убедить Елисея, что сделает все и без него (вскрытие Прошки казалось ему делом низким, бессовестным – словно он собирался вспороть лучшего друга, - а потому лишние глаза ему были ни к чему), но безуспешно: упертый старик стоял на своем - либо со мной, либо разбирайся со своими проблемами самостоятельно. Так, уже в полночь, они оба находились в утопленном во мраке музее, освещенном лишь бледным светом луны, льющимся сквозь узкие окна под потолком.

-Что, на ощупь будем идти? – весело спросил Елисей.

-Я здесь все как свои пять пальцев знаю, - огрызнулся Архиреев, безошибочно находя дорогу между завешенными белой тканью «редкостями» - относясь к своим экспонатам чуть ли не как к живым существам, он всегда тщательно готовил их «ко сну», считая, что им тоже нужен ночной отдых. –Зачем лишний раз внимание привлекать?

На самом же деле Антон не хотел включать освещение не по той причине, что боялся привлечь чужое внимание к работающему ночью музею (в конце концов, это была частная выставка, и он мог находиться там когда захочет), а потому, что испытывал жгучий стыд, пробираясь к Прошке с острым серрейторным ножом. Он не чувствовал себя убийцей (все же трудновато сделать более мертвым человека, пролежавшего в болоте почти полтора века), однако никак не мог отделаться от стойкого ощущения, что он подлый вор, решивший обокрасть лучшего друга. И уж меньше всего ему хотелось, чтобы остальные его «редкости», разбуженные ярким электрическим светом, стали свидетелями столь низкого падения своего хозяина.

Наконец он вышел к Прошке. Вокруг и на самом постаменте местами темнели какие-то грязные пятна, однако все существо Антона было настолько поглощено предстоящим делом, что он не обратил на них практически никакого внимания. Пододвинув к постаменту подставку для ног, которой он пользовался, когда нужно было проверить состояние креплений мумии, Архиреев разгладил на животе трупа белую ткань и, едва ли не плача, вонзил нож прямо в пропитанную болотным рассолом плоть. К его удивлению, лезвие не только с легкостью вошло в кожу, прежде казавшуюся ему твердой как дерево, но и края ткани вокруг пореза вдруг потемнели, словно из нутра Прошки хлынула болотная жижа.

«Этого не может быть!» - растерялся музейщик. «Откуда в нем жидкость – я же его высушил в вакууме?!»

Едва не паникуя от понимания, что здесь что-то не так, первым делом он все же добежал до выключателя, вместо того, чтобы сразу сорвать белый саван. Роящиеся на задворках сознания подозрения подтвердились, стоило холодному электрическому свету залить музей: нижняя половина покрывала все быстрее становилась красной от крови, идущей из разрезанного живота. Не обращая внимания на недоуменный возглас Елисея, музейщик сорвал с Прошки ткань… чтобы обнаружить, что его место занял другой человек, с которым у Антона совсем недавно в этих стенах произошел неприятный разговор.

По состоянию новой «редкости» было видно, что человек умер не так давно: на одетом в черный плащ и коричневые брюки теле отсутствовали явные признаки разложения, лишь помутневшие от дегидратации глаза говорили о том, что Илья Пономарев перестал дышать, как минимум, несколько часов назад. Очевидно, что экспонат ставился на место в спешке неумелыми («Закостеневшими» - почему-то пришло на ум Архирееву) руками: уходящие под потолок лески для подвешивания экспоната были грубо затянуты на шее и обмотаны вокруг плеч с такой силой, что грозились продавить кожу до кости.

-Ожил, видимо, предок мой, - с досадой присвистнул Елисей позади, заставив музейщика подпрыгнуть от неожиданности. –Не дал ты мне тогда в логу, пока он в себя не пришел, ласточку найти, ну а теперь уже поздно – суждено мне теперь сдохнуть от старости. Будь ты проклят! – с этими словами старик пошел прочь, по пути со злости разбив несколько витрин.

«Что же делать, что же делать?» - пульсировало в мозгу у Архиреева. «И где, черт возьми, Прошка?!».

Наконец, когда он немного пришел в себя, то понял, что лучшим выходом будет убраться прочь, в понедельник утром сделав вид, что не менее остальных поражен поступком безумного маньяка, выбравшего музей в качестве сцены для демонстрации своей кровавой изощренности. Он уже был почти возле выхода, когда вдруг вспомнил про записку, которую накануне не столько написал, сколько выцарапал, едва не оставив следы на столе в своем кабинете. Бросившись к «Исполнителю желаний», Архиреев заметил, что те же грязные пятна, что были возле постамента, вели и к шкатулке из оленьих рогов; приглядевшись, с холодеющим сердцем он понял, что это отпечатки босых ног. Недолго думая, он вытряхнул шкатулку, торопливо расфасовал по карманам содержимое и, стараясь не смотреть по сторонам, побежал прочь, лишь в последний миг вспомнив о необходимости потушить свет.

***

Музейщик сидел на продавленном диване в своей «однушке», изо всех сил стараясь убедить себя, что отпечатки грязных босых ног, ведущие к чулану, где он совсем недавно хотел спрятать Прошку, оставил он сам накануне, когда разбирал завалы старой одежды. Сделать это было довольно сложно после прочтения выуженной из «Исполнителя» заляпанной грязью («Болотной грязью» - настойчиво твердил непрошенный голос в голове Архиреева) записки, или, скорее письма, написанного на помятом листе сразу под желанием Антона о том, чтобы Пономарев стал новым экспонатом.

«Письмо спасителю» - называлось послание, написанное кривым почерком с то и дело норовящими залезть друг на друга словами. Усугубляло читаемость и то, что автор пользовался дореформенным алфавитом, с буквами ять, ижицей и фитой. Поняв, что гораздо проще будет переписать текст, по мере возможности расшифровывая трудноразличимые слова, и прочитать его целиком, чем пытаться продраться сквозь него с ходу, Архиреев вооружился ручкой и через несколько часов уже по второму разу перечитывал получившийся результат.

«Когда я впервые понял, что нахожусь не в непроглядной болотной жиже, то первым делом подумал, что наконец-то умер и попал в какой-то необычный загробный мир, где потусторонние существа, выглядящие как обычные люди в странных одеждах, оценивают мои прошлые поступки и совещаются между собой о моей дальнейшей судьбе. Выглядело это именно так: они то и дело приходили, тыкали пальцами в мое полностью парализованное из-за многолетнего пребывания без движения тело, слепили яркими всполохами и что-то громко обсуждали. Возможно, я бы так и продолжал покорно стоять, в ожидании «решения» этого «небесного жюри» (а за то время, что я беспомощно лежал в сковывающей движения топи, то лучше всего научился ждать), если бы ты не начал объяснять мне ситуацию, в которой я оказался. Именно благодаря тебе я понял, что жизнь, спустя почти полтора столетия после моей «смерти», вновь дала мне шанс.

Для начала я хотел бы рассказать о том, как оказался в месте, где ты меня нашел. Зарабатывая на жизнь бугрованием курганов, я случайно наткнулся на захоронение вогульского шамана, в кургане которого нашел небольшую фигурку ласточки из чистого золота. Когда я шел к спиртоносу для продажи сей находки, то за мной погнались двое – может быть, такие же варнаки, как я, а может и мифические стражи мертвецов, которыми мне часто грозили в вогульских павылах. Как бы то ни было, я воспользовался способом, к которому часто прибегал во время своей деятельности, когда нужно было срочно спрятать ценный предмет – проглотил свою добычу, ободрав себе горло и едва не задохнувшись.

Когда я это сделал, то обнаружил, что погоня резко прекратилась: ничто не напоминало о том, что считанные мгновения назад за мной неслись двое, продираясь сквозь кустарник на своем пути. Возможно они решили, что испачканное желчью золото им не к чему, а возможно (и скорее всего) они добились, чего хотели: загнали меня на поросшую мхом обманчиво твердую поверхность полянки, оказавшейся, на самом деле, трясиной.

Коварное болото оказалось непростым: оно не только засосало меня быстрее, чем я успел сообразить, что к чему, но еще и настолько плотно обхватило меня своим вонючим, изголодавшимся по добыче нутром, что я совершенно не мог пошевелиться. Да, в последний миг я все же успел выбросить вверх левую руку, но пытаться дотянуться ей до спасительной коряги или ветки было бесполезно. Жижа мгновенно забила мне легкие, и я приготовился мучительно умереть, однако смерть, почему-то, так и не наступала, будто мне вдруг оказался не нужен воздух. По моим подсчетам, которые я первое время вел, прошел не один день, а мое тело, безразличное к воздуху и еде, все продолжало жить, пусть и будучи обездвиженным. Не знаю, было ли причиной бессмертия проклятье призрака шамана, обитавшего в том раскуроченном кургане, или же его давала золотая ласточка внутри моего живота, однако это стало наказанием хуже смерти: я понял, что мне придется вечность томиться в этой болотной тюрьме.

Со временем (которого у меня было бесконечно много) правда, я научился впадать в состояние некоего транса, и заново переживал радостные события моей жизни: знакомство с женой, женитьбу, рождение детей. Однако в конце концов видение заканчивалось, и мрачная непроглядная реальность вновь представала передо мной.

Наверное, теперь ты можешь представить себе ту радость, что я испытал когда понял, что наконец покинул пределы Медвежьего лога (кстати, сам момент вылавливания моего окостеневшего и растерявшего всякие чувства тела я пропустил, в тот момент прогуливаясь с сыном по берегу речушки в своей голове) и оказался в том месте, что ты называешь «музеем». Поначалу, как уже говорил, я ожидал «приговора», но когда понял, что все также нахожусь в мире людей, то решил уйти, как только узнал из твоих объяснений достаточно о том времени, где оказался. Конечно, с моей нынешней внешностью придется вести тайную жизнь, но все же ее ни в коей мере нельзя сравнивать с тем бездвижием, недавно составляющим все мое жалкое существование.

Я буду всегда, сколько бы мне не осталось, помнить о своем спасителе. И в попытке выразить хоть толику той бесконечной благодарности, что ощущаю, я готов исполнять твои желания. Тебе нужно лишь написать желание и положить в ту замысловатую шкатулку из рогов; дальше я все сделаю сам.

Прокопий Симонов, в прошлой жизни Яков Чернохвостов».

Архиреев отложил письмо и взглянул на календарь - было двадцатое мая. Решив, что если он собирается проводить реновацию музея, то это нужно делать прямо сейчас, пока не началась пора летних каникул и отпусков, когда количество посетителей возрастает в разы, Антон написал возникшее после прочтения письма Прокопия желание, и начал собираться в музей, чтобы первым делом повесить на нем объявление о временном закрытии в связи с обновлением экспозиции.

На клочке бумаги, аккуратно сложенном пополам и бережно уложенном во внутренний карман пальто, было написано: «Сделать целую выставку из болотных людей».

Конец.