Михаил Горбачёв⁠⁠

Михаил Сергеевич Горбачёв стал генеральным секретарём в марте 1985 года после трёх лет, в течение которых советское руководство буквально вымирало. Андропов, пришедший после Брежнева в 1982 году, умер через пятнадцать месяцев, не успев реализовать свою программу дисциплинарной модернизации. Черненко, избранный вслед за ним как компромиссная фигура консервативного крыла, продержался тринадцать месяцев. Геронтократия брежневской эпохи исчерпала себя буквально физически. В этих условиях выдвижение относительно молодого - ему было 54 года - Горбачёва было не триумфом реформаторского крыла, а прагматическим решением аппарата, которому требовался дееспособный руководитель. Показательно, что многие из тех, кто голосовал за его избрание, впоследствии окажутся в числе его противников.

Горбачёв принадлежал к поколению, сформированному хрущёвской оттепелью, и разделял её базовую интуицию: система больна, но излечима. Он не был разрушителем по замыслу, он был реформатором, убеждённым в том, что социализм можно очистить от накопившихся деформаций и вернуть ему динамизм. Это убеждение определило и характер его реформ, и их траекторию: каждый следующий шаг был вынужденным ответом на провал предыдущего, а не частью заранее продуманной программы.

Системный кризис, который он унаследовал, имел несколько измерений. Темпы экономического роста последовательно замедлялись на протяжении всех брежневских лет. Технологическое отставание от Запада становилось угрожающим - особенно на фоне американской программы стратегической оборонной инициативы, требовавшей симметричного ответа, который советская промышленность была не в состоянии дать. Структурная зависимость экономики от сырьевого экспорта делала бюджет уязвимым перед любым колебанием нефтяных цен. Афганская война истощала ресурсы и закрывала доступ к западным технологиям. Производительность труда оставалась низкой, в том числе вследствие массового алкоголизма, напрямую бившего по трудовой дисциплине — росту травматизма, прогулам, браку на производстве.

Первый пакет мер был по существу консервативным. Концепция ускорения, провозглашённая в 1985 году, не предполагала пересмотра оснований плановой экономики - она предполагала интенсификацию производства через повышение дисциплины, активное внедрение научно-технических достижений и модернизацию машиностроительного комплекса как локомотива промышленности. Одновременно была развёрнута антиалкогольная кампания - административный ответ на вполне реальную проблему. Однако административные меры дали предсказуемый результат: легальное производство алкоголя рухнуло, а самогоноварение расцвело, бюджет лишился около десяти-двенадцати процентов доходов, а массового раздражения прибавилось.

Провал ускорения совпал с экономическим нокаутом 1986 года, из которого плановая система уже не поднялась. Мировые цены на нефть рухнули почти втрое, лишив бюджет главного источника валютных поступлений. Антиалкогольная кампания уже подъедала доходную часть. В этот же момент произошла чернобыльская катастрофа, ликвидация последствий которой потребовала миллиардных незапланированных расходов. Три удара по бюджету, нанесённые одновременно, сделали продолжение консервативной фазы невозможным.

В 1986 году вышел закон об индивидуальной трудовой деятельности - попытка легализовать уже существовавшую теневую экономику и дать людям легальные возможности для заработка вне государственного сектора. В 1987 году закон о государственном предприятии расширил хозяйственную самостоятельность предприятий, введя элементы хозрасчёта и самоокупаемости. Однако главным взрывателем советской денежной системы стал принятый в мае 1988 года закон о кооперации. Кооперативы, массово создававшиеся при госпредприятиях, получили законное право переводить безналичные государственные средства в наличные через оплату услуг кооператива. Этот механизм запустил лавинообразную инфляцию и к 1989-1990 годам окончательно опустошил полки магазинов. Попытка встроить рыночные элементы в плановую систему, не меняя её оснований, обернулась худшим из возможных результатов: рыночная стихия проявилась в форме дефицита и инфляции, а не в форме конкуренции и роста.

Параллельно разворачивалась политика гласности, истоки которой были вполне конкретными. Официальная идеология окостенела настолько, что перестала выполнять даже минимальные функции осмысления реальности. Горбачёв и его окружение пришли к выводу, что успешные реформы требуют открытости - возможности обсуждать проблемы, критиковать недостатки, вовлекать общество. Гласность также преследовала конкретную политическую цель: мобилизовать общественное давление против консервативного крыла аппарата, блокировавшего преобразования. Это была та же логика, которой пользовался Хрущёв, вынося внутриаппаратные конфликты в более широкое пространство. Но масштаб оказался иным. Общество, которое более семидесяти лет отстраняли от участия в принятии решений, заговорило не о недостатках социализма, а о его преступлениях - о Сталине, о пакте Молотова - Риббентропа, о Катыни, о депортациях народов, о самой легитимности советского проекта. Гласность открыла шлюзы, которые уже невозможно было закрыть.

Во внешней политике Горбачёв провозгласил «новое политическое мышление» - отказ от логики конфронтации в пользу взаимной безопасности и общечеловеческих ценностей. Мотив был прагматическим: гонка вооружений поглощала ресурсы, необходимые для внутренней модернизации, афганская война зашла в тупик, а изоляция от Запада закрывала доступ к технологиям, без которых экономическая реформа была невозможна. Вывод войск из Афганистана, договоры о сокращении вооружений с США, отказ от доктрины Брежнева в отношении социалистических стран - всё это было ценой за снижение внешнего давления и открытие страны миру. Цена оказалась выше, чем предполагалось: отказ от доктрины Брежнева означал, что восточноевропейские режимы в 1989 году рухнут один за другим без советского вмешательства.

Политическая реформа - введение Съезда народных депутатов и относительно конкурентных выборов 1989 года - была попыткой создать новую легитимность в обход застывшего партийного аппарата. Но выборы породили то, чего система не знала десятилетиями: публичную политику с реальными альтернативами. В республиках победили националистические движения. В России возникла фигура Ельцина - человека той же номенклатурной закваски, сделавшего ставку на популистский антикоммунизм и суверенитет России как инструмент борьбы с союзным центром. Горбачёв последовательно лишался каждой опоры, на которую рассчитывал опереться следующей.

Национальный вопрос стал измерением, которое он недооценил. Советская система десятилетиями подавляла национальные идентичности, одновременно институционализируя их через республиканское устройство. Гласность открыла память о депортациях, насильственной коллективизации, языковых репрессиях. Прибалтика, Украина, Грузия, Армения, Азербайджан - повсюду требования суверенитета быстро переросли в требования независимости. Горбачёв искал формулу обновлённого союза и в августе 1991 года был близок к подписанию нового союзного договора. Именно это обстоятельство подтолкнуло консервативное крыло к путчу.

ГКЧП, составленный из людей, которых Горбачёв сам поставил на ключевые посты, попытался остановить процесс, которым уже не управлял никто. Путч провалился за три дня - не потому что встретил организованное сопротивление, а потому что система, которую он пытался защитить, уже не имела ни воли, ни механизмов для самозащиты. Горбачёв вернулся в Москву политически мёртвым. В декабре 1991 года Беловежские соглашения зафиксировали то, что стало фактом раньше.

Горбачёв остаётся предметом споров именно потому, что его роль не сводится ни к героической, ни к трагической. Он запустил процессы, не имея теории того, куда они ведут, и рассчитывая на управляемое обновление системы, которая к управляемому обновлению была уже не способна. Каждый следующий шаг был вынужденным ответом на провал предыдущего, и каждый следующий шаг заходил дальше, чем предполагался предыдущим. В этом смысле перестройка не была ни планом, ни случайностью - она была траекторией, которую задавало столкновение реформаторских намерений с реальной структурой системы, не оставлявшей пространства для контролируемых изменений.