Мара-6⁠⁠

  6

День был солнечным и тёплым, лёгкий ветерок дружелюбно трепал волосы, тихо шелестела листва, из рупоров доносились бодрые пионерские марши, лагерь жил будничной, такой родной уже для Пети жизнью.

Он энергично шагал к восьмому отряду, щурился от солнечных бликов, вдыхал насыщенный ароматами воздух, с удовольствием смакуя каждый в отдельности: шершавый смолистый, пряный луговой, резковатый водорослей и даже грибной из дальнего леса.

Пете вдруг подумалось, что впервые за всё время он идёт к лазу в заборе без ребят, без Мухи. И странное дело: Муха пробыла в лагере всего-то одну смену, но теперь без неё компания уже не представлялась целой. Но грусти не было; Петя ощущал спокойствие и абсолютное удовлетворение, теперь дело было только за ним, ни Муха, ни друзья ему для этого уже были не нужны.

«Эх, хорошо в стране советской жить!» ― подхватил он доносящуюся из-за деревьев бодрую песню, отодвинул доску в заборе и, со словами «Чем смелее идём к нашей цели, тем скорее к победе придём», многозначительно поднял вверх указательный палец и пролез в лазейку.

До ямы, найденной Юром в прошлом году, Петя добрался на удивление легко, не плутая, как будто его вёл невидимый проводник.  Знакомые очертания в траве он заметил ещё издали.

Расположение берёз, кустарник возле ямы, корень, коварной змеёй выгибающий спину ― всё так же, как было там, во сне. Окинув взглядом обстановку, Петя занял исходную позицию, прекрасно осознавая, что сейчас сделает.

Доходя до этого момента, я невольно вздрагиваю, возвращаюсь в настоящее и вновь задаюсь вопросом, на который давно знаю ответ. Пошёл бы я сейчас ради Мары или кого другого на тот безумный шаг? Конечно, нет, как и любой здравомыслящий человек.

Надо же, как заметает, — снова посетовал я на метель в октябре, сходил на кухню, заварил в прессе собранный в июне жасмин, устроился в кресле поудобнее, глубоко вздохнул, приготовившись вновь испытать тот страшный опыт, и предоставил снежной круговерти унести меня в глубины прошлого.

Несколько секунд Петя пристально смотрел перед собой, тщательно выверяя свои действия. И вот, почувствовав, что готов, он начал разбег, зацепился ногой за корень, взмахнул рукой, как будто роняя куклу, и головой влетел в яму.

Тупая ноющая боль от удара лбом о камень, выступавший из стены колодца, разгоралась красным туманом, терзая сознание, пробуждая его из небытия.

Весёлый птичий гомон окончательно привёл Петю в чувство. Он открыл глаза, прослезился от яркого света, потёр шишку и осмотрелся: кругом деревья, солнечные пятна дрожат на листьях, радужно искрятся в паутине, да шум ветра.

«Мордофили болотные, ― выругался Петя, ― вот и ходи с ними на дело!» Сегодня был редкий день, когда управляющий освободил деревенскую ребятню от полевых работ, дав им возможность сходить в лес по грибы и ягоды.

Прихлопнув зудящего над ухом комара, он снова осмотрелся и громко крикнул:

― Эй, Прыщ, Заноза! Кончай дурить, выходите!

Тишина, лишь поскрипывание старой осины да писк нового, прилетевшего из чащи комара. Петя набрал было воздуху, крикнуть погромче, но тут за кустом хрустнула ветка.

«Волк! — сразу мелькнула мысль, — но их, вроде, возле деревни давно уже не видели…». Петя невольно присел и зашарил рукой в траве в поисках палки.

― Что, Сорняк, присел? Обделался? — из куста показалась ехидная ухмылка довольного произведённым эффектом Кольки Прыща: мерзкая такая ухмылочка, на маленьком, сморщенном как прошлогоднее яблочко лице.

Прыща Петя переносил плохо, но сейчас был ему рад, ведь, хлопец он, в целом, неплохой, вот только душой и ростом мелковатый, отчего частенько бывал завистливым и злобным.

Из-за стволов появился Федька Заноза: высокий, жилистый, циничный и грубый; от взгляда его голубых холодных глаз становилось не по себе и иному взрослому, но за прямоту душевную и искренность Федька пользовался в деревне большим уважением.

Он поставил кузовок, сел на крышку и, уставившись в землю, некоторое время сидел молча, затем вдруг взъерошил широкой ладонью русые кудри и поднял голову, в прищуренных глазах мелькнул недобрый огонёк:

― Вот что, парни, мыслишка тут у меня мелькнула, ― он посмотрел на яркое синее небо, ― день вот нынче хороший, самое время проучить нашу блаженную. Как думаете?

Прыщ суетливо присел возле Занозы и угодливо поднял глазки:

― Давно пора, ― злобно прошипел он, ― а то шибко грамотная стала….

― А ты, Сорняк? ― грозно посмотрел на Петю Заноза. А Петя, разглядывая искрящуюся на солнце паутинку, задумался о чём-то своём и Занозу не сильно слушал, потому как особой неприязни к Маре не испытывал.

Понятно, что Кольке Прыщу жизнь не мёд: детей в семье целое лукошко, батя — пьяница беспробудный; Федька Заноза вообще с одной матерью бедствует, как только умудряется всегда быть в чистых рубахе и портах; а у Мары других забот и нет, как прохлаждаться под деревом да книжечки почитывать. Но нет же на ней вины за то, что дочка управляющего, что грамотная и что от необычных внешности и характера живёт замкнуто, одиноко. От такой жизни счастья тоже, поди, не густо.

— А я что, я разве возражаю, погода хорошая… — тихо огрызнулся Петя.

— А раз не возражаешь, тогда загонщиком будешь, — прорычал Заноза. — А мысля такая — там, на опушке, есть яма, хорошая такая яма, самый раз для кабанчика. Я с Прыщом её замаскирую, а ты, Сорняк, — сверкнул Заноза глазами, — погонишь юродивую прямо к ней; ну, где она обычно с книжечками сидит, ты знаешь. Ну а тут уж мы с Прыщом и подключимся!

— Ух, хорошо! Вот это будет охота! — довольно потёр ладони Прыщ, — а это… давай-ка лучше я погоню, уж я-то….

— Нет. Сорняк! — отрезал Заноза.

Петя опустил глаза и вдруг криво усмехнулся:

— Ну, так себе мыслишка, — он сорвал прутик и что есть силы хлестнул по паутине, — довольно глупая, надо сказать, мыслишка…. Вы это, хлопцы, уж не обессудьте… давайте-ка без меня….

На несколько мгновений повисла тишина. Прыщ смотрел на Петю выпученными от возмущения глазами.

― Ты кого пожалел, слизень? Дармоедку эту пожалел?!

― Дурная забава, говорю, и всё, ― решительно произнёс Петя.

От удивления глаза Занозы округлились, секунду он молчал и, вдруг, оскалился:

― А как тебе забава: в том годе барин с дружками по пьяни заставили ребятишек зайчиков изображать и ну палить по ним? И вон, сестрёнку младшую у Прыща, прямо на смерть! А? Как тебе? Ну, что молчишь! Говори! ― Заноза почти уже кричал.

Случай был громкий, вся деревня тогда пребывала в ужасе. Петя не находил что ответить и, опустив голову, отчаянно ломал прутик. Наконец, с тоской посмотрев на товарищей, он тихо, но твёрдо произнёс:

― А Мара тут ни при чём, ― отшвырнул изломанный прутик, развернулся и направился в лес.

― Стоять, гнида! ― заревел Заноза, ― а ну, Прыщ, за ним, быстро!

Прыща Петя дожидаться не стал и припустил со всех ног напролом через кустарник. Сделав крюк, он остановился, прислушался и, поняв, что тот отстал, направился к месту, где должна была в это время быть Мара.

Заметил он её ещё издали, её платьице светлым пятнышком виднелось между стволами. Старясь не ступать на ветки, он подобрался к ней ближе. Она сидела в тени огромной берёзы, прислонившись спиной к толстому стволу. На коленях её лежали книжка с яркой красочной обложкой и удивительная, никогда Петей не виданная кукла с похожими на настоящие волосами и большими голубыми глазами.

Заворожённый, Петя сидел за кустом, не шевелясь, ему казалось, что он наблюдает сцену из удивительной сказки: под огромным зелёным куполом в прохладной тени сидит принцесса, превращённая злым колдуном в пузатого, с большой головой, лесного духа Ауку. На заднем плане золотится в ярком солнце поле, а за ним, над синей полосой леса, в солнечной дымке, Пете видел мерцающие разными цветами остроконечные башни рыцарского замка.

Аука застёгивает на кукле платьице, на удивление ловко орудуя короткими пальчиками, шевелит пухлыми губами, что-то бормочет себе под нос, как будто разговаривает с куклой, и, о чудо, кукла, как живая, послушно вытягивает и опускает тонкие изящные ручки в нужном направлении.

Но тут под ногой хрустнула предательская ветка, и сказка развеялась, Мара вздрогнула и испуганно подняла голову. Петя пригнулся ниже, выждал, пока она, успокоившись, снова займётся куклой, и осторожно занял позицию, отсекавшую её от леса. Теперь путь для бегства для Мары оставался один ― в сторону деревни. Петя завыл волком.

И Мара побежала: ещё некоторое время Петя тряс куст и выл, провожая взглядом неуклюжую, удаляющуюся комичной гусиной походкой фигурку, затем, решив, что Мара вряд ли уже изменит направление, затих и уселся на траву. Он решил обождать, пока Мара доберётся до деревни и уж потом отправиться следом.

Наконец, решив, что можно идти, Петя поднялся, отряхнул порты, и в этот момент за кустом раздался визг Прыща: «Вот он, слизняк, попался!»

Прыщ Петю особенно не пугал, но краем глаза он заметил Занозу и, ни секунды не мешкая, бросился в лес. Он петлял как олень, спасающийся от волчьей стаи, то замирая и прислушиваясь, то вновь пускаясь во всю прыть; Заноза висел на хвосте и передышки не давал.

Наконец Петя начал уставать, ноги подкашивались, дыхания не хватало, и вот уже по спине скользнули цепкие пальцы Занозы. В следующее мгновение следовало ждать удара, и Петя резко повернул влево, в густой кустарник, зацепился за корень, потерял равновесие и головой влетел в притаившуюся за кустом замаскированную для Мары яму.

― Жив наш Флоксик, шевелится! ― донеслось до Пети откуда-то издалека. Он открыл глаза: над ним висела широкая улыбка Юра. ― Понимаешь, когда ты не пришёл на ужин, народ забеспокоился! И тут я вспомнил ― яма! Флоксик же про яму говорил! И вот, возле неё тебя и нашли!

― Да всё в норме, ― улыбнулся Петя и потёр шишку на голове, ― шёл, упал, очнулся ― гипс!

Рассказывать парням о случившемся не хотелось. Да это было уже и не нужно ― он чувствовал, что задача выполнена, точка поставлена. Осталось только сходить к дяде Коле, но Петя решил, что это лучше сделать, когда, всё-таки, может быть, появится Муха, да перечитать Летопись.

Второе дело откладывать до Мухи Петя не стал и, затаив дыхание, раскрыл Летопись на нужной странице.

Конечно, он осознавал всю призрачность надежды хоть на какие-нибудь изменения текста в книжке из материального мира, но к его неописуемому восторгу они были!

А прочитал он в этот раз о том, что через несколько дней после своего исчезновения Мара вернулась в деревню: обессилевшая, дрожащая, в перепачканном платьице. Но что было удивительно, после нескольких дней, проведённых в лесу в одиночестве, девочка не была напугана и даже была уверена, что именно так всё и должно было случиться. Как потом выяснилось, заслышав волков, она бросилась к дому, но второпях сбилась с пути и заплутала.

Да уж, окажись я один в лесу, да ещё ночью, что бы со мной было, ― подумал Петя, ― а проводить я её не мог — мордофили не вовремя нарисовались. Ну да теперь это неважно!

Да, теперь это было неважно, теперь Петя предавался радостям лагерной жизни в полной мере. И когда Муха не появилась во вторую смену, он был даже рад, это откладывало неприятный поход на кладбище к дяде Коле.

Но Муха не появилась ни во вторую, ни в какую другую смену вообще, и, как потом я не раз себе признавался, это не сильно меня расстраивало, а если уж совсем честно, даже радовало. Один вид Мухи заставлял напрягаться, предвещая новые приключения и нарушение комфортного ритма жизни.

А что касается дяди Коли, то, по мнению Пети, он спокойно обойдётся и без моего визита, и вообще ― попадёт он в болото к тем закисшим чебу, или куда-то ещё — всё равно.

…Вдруг я ощутил едва уловимое изменение; увлечённый воспоминаниями я не сразу понял, что это закончилась метель. Откинувшись на спинку кресла, отхлебнув травяного отвара, подумал: действительно увлёкся, что изо всей этой феерии воспоминания, а что — фантазии?  

Но Летопись вон, лежит на столике, даже не пожелтела. Всё собираюсь её перечитать и откладываю: глупо конечно, но боюсь вновь обнаружить изменения.

Знаю, память инструмент тонкий и ненадёжный, а потому иногда приходится прибегать к якорям, зацепкам, свидетелям. В том году, осенью, пришлось мне по работе побывать в районе сквера, от которого пятьдесят лет назад под звуки марша духового оркестра автобусная колонна увозила детей в пионерский лагерь. Закончив дела, я, само собой, решил побродить по тому скверу. Уж не знаю, показалось ли мне, но скамейки с изогнутыми коваными спинками по обеим сторонам сквера остались теми же — как сейчас вижу возле них пионервожатых с регистрационными журналами в руках, окружённых галдящими детишками и их родителями, вот только липы за скамейками стали толще и кряжистее.

День был будний и пасмурный, пустынный сквер скучал под низким серым небом. В конце сквера на одной из скамеек пристроился ничем не примечательный пожилой мужчина. Погрузившись в мысли, я брёл по замысловатому узору из опавших листьев на мокром асфальте, ничего кругом не замечая.

— Флоксик, о чём задумался? — раздался за спиной знакомый голос.

Странно, но я совсем не удивился — где же ещё сидеть Олу, как не в этом сквере, не на этой скамейке? Правда, кот Леопольд несколько потерял лоск, но добродушная улыбка и хитрый прищур остались прежними.

— Да по делам тут был, неподалёку. Сам-то как? Про наших что-нибудь слышал?

И Ол рассказал, что Зен ещё в юности связался с плохой компанией, работал на рынке охранником и вскоре пропал без вести, до сих пор ничего о нём не известно, но, по слухам, погиб при бандитских разборках. Юр лет десять назад заболел, быстро облысел, исхудал так, что остались нормальными только зубы, и вскоре умер.  Про Муху так ничего и не слышно. А он сам работал фотографом в разных местах, а сейчас на пенсии, занимается разведением и продажей аквариумных рыбок.

— А ты, Флокс, в холодильнике жил всё это время? Шикарно сохранился! — закончил Ол своеобразным комплиментом.

В общем, так себе свидетель, особенных зацепок для памяти не дал. Кукла — тоже якорь ненадёжный, теперь я уже не так уверен, что сохранившийся у меня кусок тёмного дерева — кукла Мары.

Пожалуй, неоспоримым свидетельством могла бы явиться так и не сданная в клеть «Летопись», но тут сразу возникает вопрос: свидетелем всех ли событий? Но, — делаю я вывод, — из всей компании судьба благоволила именно ко мне, о чём говорит рассказ Ола, да и вся моя жизнь; а значит, по крайней мере, свой кармический счёт я закрыл. Но всё же эти свидетельства не слишком убедительны и заставляют думать, что как-нибудь потом ещё более тщательно покопаюсь в прошлом.

Но как бы это ни казалось невероятным, после тех лагерных приключений, карма моя подправилась…. По крайней мере, несмотря на метель в октябре, в комнате уютно, в камине потрескивают дрова, кресло глубоко и удобно, а на кухне засвистел чайник, приглашая насладиться душистым травяным отваром, или кофе, или что там определила карма? Пойду-ка разберусь….

Конец.

Мара-5

Мара - 1