Маленький монстр финал⁠⁠

для тех кто читает с приложения и не видит главы и не может заходить в профиль и не видит ссылки на серию.

1 часть - Маленький монстр

2 часть - Маленький монстр в деревне часть - 1

3 часть - Маленький монстр в деревне часть - 2

4 часть - Маленький монстр в деревне - 3

5 часть - Маленький монстр на свалке

Кто бы мог подумать, что комитетчики уже нас пасли. А никто не мог — даже Бык не знал, что среди его людей есть предатели. Нас атаковали, когда мы под утро возвращались из колумбария. Распылили нервно-паралитический газ прямо в доме и попытались захватить Сашеньку. Какое же это прекрасное слово — «попытались». Я успел крикнуть ему: «Беги! Прячься!» Ну а больше ничего не успел. Дыхание перехватило, перед глазами выступила краснота, и я даже не почувствовал, как падаю на пол.

Следующие несколько дней мне плохо запомнились. Какое-то гудение над ухом, щелчки, кажется, я дышал через кислородную маску. Иногда мне чудилось, будто бы я наблюдаю себя со стороны. Я видел себя на больничной койке в некой стерильной комнате, отделанной белыми пластиковыми панелями. И рядом с койкой были незнакомые медицинские аппараты. Прямо как в американских фильмах. Я кашлял, меня рвало, а меня лечили врачи в серебристых скафандрах. Я слышал, как они переговаривались между собой, и кто-то говорил прокуренным голосом, что я уже не жилец, поскольку газ, которым я надышался, проверяли исключительно на мышах, а на людях ещё ни разу. Но даже в этом бреду я ощущал помимо боли ещё и некоторую удовлетворённость. И всё потому, что я знал: Сашеньку они не поймали. А ещё я был точно уверен, что врачи из армейских. Это опыт. Я их где хочешь узнаю.

Что, арестовали меня? Подумаешь, эка невидаль. Зато сыночек мой на свободе. И это радовало посильнее лекарств, которыми они меня пичкали.

Некоторое время спустя, когда я очнулся и меня перевели на питание жидкими кашами, мои догадки подтвердил невзрачный мужчина с узким лицом, представившийся мне как Иван Иванович. У меня почему-то складывалось ощущение, что он пытался копировать нашего президента — так же отрывисто говорил и так же любил в речи делать пространные исторические отступления.

Его очень интересовал мой сын. При каких обстоятельствах он появился на свет и кто была его мама. Но мне терять уже было нечего, поэтому я честно сказал ему, что Сашина мама — анархия, а папа — стакан портвейна. Конечно же, он мою шутку не оценил и сообщил, что как только я поправлюсь, в отношении меня применят все возможные средства для дачи самых признательных показаний. Поэтому в моих же интересах будет лучше сообщить, где прячется мой сын и чего от него ждать в дальнейшем.

— У меня нет сына, — честно ответил я. — У вас моя медицинская карта, она подтвердит вам, что я не могу иметь детей.

— А никто и не говорит, что это ваше биологическое дитя. Вы должны рассказать, где и при каких обстоятельствах обзавелись данным ребёнком, — приказным тоном сказал мне Иван Иванович.

— На помойке нашёл. Устроит?

— Где и при каких обстоятельствах?

— Не помню. Память после отравления уже не та. И не припомню, чтобы я был вам что-нибудь должен.

— Бросьте, — недовольно поморщился Иван Иванович. — Нам все должны. По праву рождения, если хотите. Живёте в нашей стране — значит должны.

— Я свой долг давно оттрубил.

— Это не вам решать.

— А кому?

— Соответствующим компетентным органам.

— Ага. Ну и сами его ищите, раз такие компетентные.

Через несколько дней меня перевели в другое помещение. Там была койка и ведро для отправления естественных потребностей. Да и ещё зеркало во всю стену, которое при необходимости становилось прозрачным и через которое уже знакомый мне Иван Иванович продолжал проводить допросы. Периодически он приходил не один, а в компании. Кроме него мне задавали вопросы всякие военные чины и люди в белых халатах. Их интересовало, что мой сын умеет, и особенно сильно то, чего он не умеет. А вот как я должен был им отвечать? Я и сам порой не знал, чего мне ожидать от моего Сашеньки.

Умеет ваш сын летать и, если да, то на какой высоте. Обладает ли резистентностью к огнестрельному оружию и как вы это проверяли? Может ли отращивать колюще-режущие предметы? Сколько раз в день он мочится? Идентифицирует ли он себя как мальчика или девочку? Знает ли алфавит? Любит ли он вас и в чём это выражается?

Я отвечал как мог, старательно обходя скользкие темы. Летает? Вероятно, да. Чего? Каким калибром в него лучше стрелять? Из мелкашки в него стреляйте — не ошибётесь. Ну а в туалет он может вообще не ходить, это по ситуации, поскольку есть может всё что угодно, а вместо пи-пи и ка-ка, если надо, выделяет слизь без цвета и запаха. И да, я понятия не имею, к кому он себя относит — я считаю, вырастет — сам решит, какого ему быть пола. Ну а с образованием у него всё в порядке: учится на одни пятёрки, нареканий со стороны учителей никаких нет.

Обычно первым не выдерживал лично Иван Иванович. Он, видимо, не привык, что над ним издеваются, и потому споро переходил к угрозам. Правда, ко всем угрозам я относился скептически. Я искренне не понимал, как можно запугать того, кто воевал и долгое время жил в бедности. Ах да, я же ещё и старик, вернее, уже старик. Угрозы убийством я нисколечко не боялся, что пенсии лишат — тоже как-то не сильно расстраивало. Пытки? Ну разве что, только это им и оставалось, но когда речь заходила о пытках, я улыбался. Я очень хотел, чтобы они запытали меня до смерти. Ведь мне не так уж много и надо. Сильные руки профессионального ката помогут мне побыстрее перебраться на тот свет, оставив комитетчиков в дураках.

— Зря вы так упорствуете, — ледяным голосом сказал мне Иван Иванович где-то спустя неделю бесконечных допросов. — Мы могли бы сотрудничать к общей пользе. Мы могли бы предоставить вам любые гарантии и достойную старость, по заслугам оценив ваш вклад в общее дело.

— Слова, слова, пустые слова, — проворчал я, не слезая с койки. — Не верю ни одному вашему слову. Похитили меня, держите неизвестно где, сыночка моего травите. А то, что не поймали его, это я и так знаю. Я прекрасно научил его выживать, а остальному он и сам научился. Где было государство, когда его на помойку выбросили? Почему не остановило мать? Зато когда он вырос и окреп, государство тут как тут — долг оплати, долг. Живёшь, кушаешь, дышишь нашим воздухом — вот и плати. А у него, может быть, судьба другая. Может быть, он нашим будущим президентом станет. И кто тогда кому будет должен, мы ещё поглядим.

— Он не человек! — сверкнул глазами Иван Иванович. — И никогда им не будет. Он мутант. Ошибка природы.

— А что же вы тогда своим друзьям-учёным не сказали, что он внешность менять умеет? От своих же скрываете? А вдруг Сашенька уже среди них? Или того хуже, а вдруг Сашенька уже среди вас?

— Замолчите! Прошу впредь более не касаться этой темы, или пока мы сами вас не попросим. В противном случае вам снова сделают тот укол. Вы его перенесли очень болезненно.

— Да уж. Ваша правда. Жаль, от него помереть нельзя, но всё же очень надеюсь, что в следующий раз вы перестараетесь.

Иван Иванович был ещё тем темнилой. И если на личных допросах с глазу на глаз он пытался надавить на меня уголовным кодексом, взывал к моей солдатской чести, рассказывал про патриотизм, то на общих же, когда другие участвовали, он стоял в сторонке и в основном помалкивал. Зато когда один был — вот там был другой разговор.

Чего он только не делал. И видео с Быком, дающим против нас показания, показывал, и записи с камер, как мы в дом Кошмар Апы лазили, крутил. Как можно было обокрасть эту святую женщину — ведь можно сказать, на святое позарились, на стиральный порошок и соли для ванн. А зачем рассаду украли? Вы хоть знаете, сколько сейчас эта рассада стоит? А веники? Один стакан сушёных листьев с этих веников на чёрном рынке стоит целых сто тысяч. А медикаменты? Вы хоть понимаете, что теперь целый регион останется без жизненно важных лекарств, которые возят буквально из-за рубежа, не взирая ни на какие санкции? Но вас же это не остановило — вы украли, а потом весь товар сожгли в печи колумбария. Ни стыда ни совести. Проникли на частную территорию и сожгли. А ещё этот ваш Сашенька — каков молодец. Лицо себе изменил вместе с голосом и стал точь-в-точь как директор колумбария. Вы хоть осознаёте, что только одним этим поступком он оскорбил почётного гражданина и героя труда? Смеётесь? Ну посмейтесь, посмейтесь. У нас есть записи телефонных разговоров Кошмар Апы... Тьфу ты, Деникиной Капитолины Игоревны, а также записи с телефона Кулькина Сидора Андреевича. Ах, не знаете такого? Вы его Культяпой обзывали. Это же вас на его место ваш соучастник Бык хотел посадить. Нет, я не про коров говорю! Хватит ёрничать! У нас есть все доказательства, что вы использовали своего мутанта с целью столкнуть между собой две преступ... Двух уважаемых граждан и довести их до самоубийства. Да что там, сознайтесь уже: это ваш сын убил Деникину Капитолину Игоревну и Кулькина Сидора Андреевича вместе со всеми их родственниками и друзьями в колумбарии, принадлежащем последнему, после чего с целью сокрытия улик вы сожгли помещение, добавив к списку своих преступлений ещё и надругательство над памятью предков. Вы не просто сядете в тюрьму после всего случившегося — я вам обещаю, — вы будете сидеть в ней и после смерти. Вас на тысячу лет посадят. Хватит смеяться! Я вас в последний раз предупреждаю, потом вызову санитаров, и вам снова сделают тот укол! Сознавайтесь, где прячется ваш сын! Чистосердечное признание облегчит вашу участь. Ну же. Ну, ну.

Поначалу я говорил ему, что никаких убийств мы не планировали, всё должно было пройти тихо и мирно. Объяснял, что всё пошло не по плану, а Сашенька защищался и был вынужден защищать нас, но он не слышал меня, а продолжал гнуть свою линию. Кошмар Апа и Культяпа у него были кристально честными и законопослушными гражданами, а мы — нет. И его нисколько не смущали мои вопросы: откуда у законопослушных граждан автоматическое оружие и гранатомёт, откуда такая дорогая, по его словам, рассада? Да и к самой работе колумбария у меня были вопросы. Например, почему там некоторых покойников по документам сжигали живьём, а сам процесс записывали на электронные носители информации. Но он ничего не хотел слышать об этом. Он твёрдо стоял на своём.

Пожалуй, хлеще него был только политик с чёрными сальными волосами и лицом, похожим на блин. Он не называл своего имени, не называл свою должность, но когда он заходил на допрос, Иван Иванович бодро вытягивался по стойке смирно и трепетал перед ним словно молодой лейтенантик перед седой и опытной генеральшей. Этот политик, с его слов, представлял интересы демократии и тоже был необычайно заинтересован в поимке Сашеньки. Самое странное — он нисколечко не скрывал своих намерений.

— Вы поймите, — вкрадчивым голосом говорил он мне. — Научный мир буквально жаждет обрести вашего чемпиона. Если получится клонировать Сашеньку, ну или, скажем, получить правильный генетический материал, то перед нашей великой страной откроются все дороги. Ваш сын гениален, и вы сами об этом прекрасно знаете. А если их будет тысяча? А если миллион? Куда там до нас швейцарцам или китайцам — мы тогда снова будем впереди всех, на переднем крае. Страна расцветёт: дороги, социалка, образование, разработка недр и ближнего космоса — всё в наших руках. И вы, вы тоже займёте во всём этом своё почётное место. Памятник в каждом городе, цветы от подрастающих поколений, опять же слава. Ваше имя впишут в анналы истории.

— Куда, куда впишут?

— Зря вы так, — с укоризной в голосе говорил политик. — Ваш сын бродит неизвестно где, вероятно, голодает, не получая отеческой ласки и внимания. Всё же можно решить. Вас отвезут в Покрышкино, и вы позовёте его. Я уверен, он придёт, потому что скучает по вам. И тогда мы сможем спокойно объяснить ему, что государство не следует бояться, что государство — друг и одна из целей — забота о населении, а про детей и говорить нечего. Государство всегда выступает исходя из интересов ребёнка. Вы станете его официальным опекуном, вашего сына отдадут в лучшую частную школу, а затем помогут определиться в дальнейшем выборе профессии. Социум примет его — это наша работа как никак. У нас превосходные психологи.

— С чего вы решили, что он в Покрышкино? Он может быть где угодно, — устало отвечал я. — Повторюсь: это всё пустая трата вашего служебного времени. Сашенька уже самостоятелен. Я ничем не могу вам помочь.

— А если мы вас отпустим? Вы пообещаете, что вернётесь в Покрышкино?

— Неа. Я поеду в столицу.

— Зачем же в столицу?

— А чтобы вы меня случайно вместе с помойкой не взорвали. Столицу вам будет жалко, а меня — точно нет, — отвечал я.

Политик, огорчённо всплеснув руками, уходил, чтобы потом снова вернуться и зайти с другой стороны. Мне обещали деньги, мне обещали операцию, после которой у меня будет как у коня, и я снова смогу получать удовольствие от жизни. Женщины, алкоголь, стиральный порошок — и не «Тайд», а качественный из Колумбии. Собственная яхта и кругосветка в окружении изнемогающих от страсти красоток с натуральными амбициями. Подумайте — разве не об этом мечтает любой нормальный мужчина? Ну а если вы чувствуете себя стариком и опасаетесь приближения смерти, то лучшие врачи к вашим услугам. И даже больше — слышали про процедуру омоложения? Это необычайно дорогой комплекс гериатрических уколов, после которого вы вновь запрыгаете молодым зайчиком. Прыг в одну койку, прыг в другую — ох, как же я вам сейчас завидую! Женщины будут не успевать восторгаться вами, а вы сполна вкусите все радости жизни, ведь она в сущности прекрасна, а вы ещё не такой уж и старик.

Под конец я стал тупо молчать. Политик злился, нервничал, заламывал руки, а вот Иван Иванович, напротив, ухмылялся словно кот над сметаной. И потом вдруг наступила тишина. Меня кормили, меняли постель, меряли давление, но допросы прекратились. Я даже несколько заскучал. А то ведь никаких развлечений — либо ходи по камере, либо спи. Только я подозревал, что это неспроста. Сашеньку они точно не нашли — иначе тот же Иван Иванович пришёл бы ко мне позлорадствовать, но что-то вокруг меня происходило, в этом я был точно уверен. И когда этот худой комитетчик вновь заявился ко мне после продолжительного перерыва, сердце моё предательски ёкнуло. Иван Иванович улыбался, и его улыбка не сулила мне ничего хорошего.

Он пришёл один, в своём неизменном сером костюмчике, и в правой руке у него был жёлтый теннисный мячик. Молча улыбаясь, он принялся кидать мяч в стекло, отделяющее мою камеру от комнаты, из которой производился допрос, и я, признаться, занервничал. Звук ударов раздражал и пугал меня, но я нашёл в себе силы промолчать и не кидаться на комитетчика с расспросами.

Несколько минут он играл, наблюдая за моей реакцией, а потом вдруг спросил:

— Знаете, что я больше всего люблю?

— Людей мучить? — с раздражением в голосе предположил я.

— Что вы. Вы слишком демонизируете меня, забывая о главном. То, что я делаю, — это всего лишь моя работа. А люблю я больше всего стабильность. Люблю, когда всё нормально и хорошо и когда в стране хорошо. Люблю свою семью, свою собаку, свою тёщу, люблю ездить на тёплое море в положенный мне отпуск. Каждый год в одно и то же место, просто обожаю. Вот вам кажется, будто бы служба, в которой я имею честь работать, нуждается в вашем мутанте, но это не так. Для нас лучше, если бы его вообще не было. Да... И таких, как он, чтобы никогда не было. Люди в массе своей равны: средний рост, средний вес, средний возраст, два пола — и нас это устраивает. Это порядок. А моя работа — следить за порядком. Я вижу в ваших глазах ненависть, однако я лишь делаю свою работу и ничего более. Вы же не ненавидите пожарного или работника скорой помощи? Нет, вы в них нуждаетесь. Но почему же тогда вы ненавидите меня? В таких, как я, нуждается само государство. Все мы нуждаемся в нас: хотим или не хотим, но новые службы не создаются по щелчку пальца одного человека, а исключительно в связи с возросшей потребностью большинства. Мы те, кто защищает страну от врагов как внешних, так и внутренних. Мы та же армия, мы те же полицейские, но почему-то нас вы ненавидите сильнее прочих.

— Может, воровать надо поменьше? Поменьше порошками интересоваться и побольше — всякими преступлениями?

— Я прекрасно вас понимаю и к чему вы клоните, но мы — система, мы так работаем, — взгляд Ивана Иваныча был полон лукавства. — А любая система стремится к упорядоченности. Подарки, взятки, откаты, заказные убийства, подкуп, шантаж — это всё смазка. Наша система чем-то похожа на механизм: смазываешь его почаще — и колёсики крутятся. Быстренько так крутятся... Вы можете быть не согласны с текущим порядком, но есть прекрасная поговорка: со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Всё работало прекрасно, пока вы не влезли со своим сыном в калашный ряд. Да, если хотите знать, мы были в курсе о вас ещё задолго до того, как вы перебрались в Покрышкино, но пока от вас не было вреда, вы нам были неинтересны. Но когда вами заинтересовалась другая структура — тут, извините, мы вынуждены были проявить участие. Наша встреча — лишь неизбежная реакция лейкоцита на посторонний объект в крови государства.

— Ага. Так я и поверил.

— Мне без разницы, верите вы мне или нет, — пожал плечами Иван Иванович. — Меня больше расстраивают потери. Мы потеряли семь человек, преследуя вашего мутанта в лесу. Они напоролись на шершней. Это были азиатские шершни-убийцы, которые у нас не водятся. Что вы на это скажете? А ещё ваш сын уничтожил вертолёт. Хороший, дорогой вертолёт.

— Нечего было его трогать...

— И ещё троих профессиональных специалистов мы потеряли в пещере, которую ваш мутант вырыл под домом. Там была ловушка. Они утонули, — резко перебил меня Иван Иванович. — Кто заплатит за их жизни? У них у всех были семьи. Я каждого знал в лицо.

— Соболезную...

— Мудак ты старый, — комитетчик неожиданно перешёл на ты. — Их жизни — в том числе и на твоей совести. Сейчас ты гордишься своим сыночком, думаешь, что, противопоставляя себя системе и государству, ты этакий борец и революционер, а ты никто.

Он внимательно посмотрел на меня и после небольшой паузы произнёс:

— Я рекомендовал Герману Елизаровичу закрыть проект, связанный с поиском и дальнейшей реализацией потенциала вашего гениального Сашеньки.

— Германа? Это который политик? Чернявый такой?

— По документам у него другое имя и отчество, но для вас и такое сойдёт. Перейду сразу к делу: мы вас обследовали, собрали все возможные образцы взаимодействия с мутантом, и получается, вы нам больше не нужны. Мы посчитали, что казне вы обходитесь слишком дорого.

Я понял, отчего у него такая гаденькая ухмылочка. Моё время пришло. Я встал с койки, подошёл к двери и покорно вытянул вперёд руки. Иван Иванович удовлетворительно закивал. Дверь открылась. К моему удивлению, никаких конвойных за нею не было. Комитетчик сам вышел сопроводить меня в последний путь и для уверенности стянул мои запястья большой пластиковой стяжкой. Он шёл за мной следом, подталкивая в спину лёгкими тычками и указывая направление, а сам при этом не умолкал ни на секунду. Иван Иванович говорил мне, что я старый дурак и мне следовало ещё в самом начале добить Сашеньку, а не цацкаться с ним. Вот к чему меня это привело? К тому, что мутант вырос и натворил кучу нехороших дел, вот к чему. Он за одну ночь укокошил более пятидесяти человек, а это всё добросовестные налогоплательщики и кормильцы. Одной только продукции уничтожено на два миллиарда. А кто всё это будет возмещать? Вот угадай, дедушка, кто это будет оплачивать? Так что вы оба — вредители в особо крупных размерах. А вредителей не судят — их ликвидируют. Да вот, кстати, полюбуйся, пока есть возможность.

Он остановил меня перед выпуклой бронированной дверью с маленьким окошком на уровне глаз. Внутри я увидел своего бывшего директора Быка, прикованного к электрическому стулу.

— Покусившемуся на порядок да воздастся, — холодно прокомментировал Иван Иванович, наблюдая за моей реакцией. Помолчал и продолжил уже более пафосно:

— Он думал, что может нагнуть систему, но мы тут тоже лаптем щи не хлебаем. Мы — цепные псы правосудия, мы всегда на острие и в первых рядах, а он пусть теперь Сатане жалуется.

Сказав эти слова, он поднёс к уху маленький телефон и коротко приказал:

— Жги.

Я увидел, как стёклышко на двери ярко вспыхнуло, и тут же зажмурился от нестерпимого света. Мне показалось, что я слышал, как Бык кричит. Нет, видимо, почудилось — это всё причуды воображения. Меня затрясло. Ноги стали как ватные, я опёрся рукой о стену, а рядом похохатывал довольный собой Иван Иванович. Пока я трясся, он рассказал мне, что за дверью вовсе не электрический стул, а экспериментальная установка на микроволнах. Тельце казнённого прожаривается за несколько секунд до состояния хрустящей корочки вместе с костями, а затем стул опускается, и оставшийся пепел удаляют при помощи воздуходувки. Надо лишь немного подождать. А вот, они уже и закончили. Будьте любезны.

Железная дверь открылась, и я увидел стул без каких-либо признаков останков директора. Он был чистый. Подозрительно чистый. И я замешкался.

— Ну что же вы. Садитесь, садитесь. В ногах правды нет, — добродушно посоветовал мне Иван Иванович, подтолкнув в спину.

На меня накатил страх. Отчётливый, неодолимый. Умом я понимал, что всё, конец, в висках гулко стучало, да ещё некстати так подло и внезапно закололо под сердцем, мешая насладиться последней минутой прежде, чем всё закончится. Но отчего-то мой разум твердил, что всё происходит как-то неправильно. Хотя, может, и наоборот, успокаивал, заставляя до самого последнего момента отрицать конечность бытия. Может, попросить сигарету? Всегда должно быть время насладиться последней минутой. А как же Сашенька. Нельзя думать о себе. Думай о том, кого сейчас хочешь увидеть больше всего на свете. Вспомни хотя бы его лицо и какой он был смешной, когда перепортил в подъезде все лампочки. А помнишь, ты учил его кататься с горки и как он радостно смеялся... И как мы вместе ели мороженое, а он удивлялся, почему оно, такое холодное, но при этом вкусное.

Глаза против воли заволокло слезами, мне показалось, что он такой маленький стоит рядом со мной и протягивает мне руку. Всего лишь силуэт, а может, это всего лишь боль моего сердца. Говорят, при инфаркте возможны галлюцинации. Всё же лучше, чем ничего. Пойдём, сынок, ты поможешь сделать папе последний шаг к неизвестности... Не печалься, мой маленький зубастый ангел, я не плачу. Видишь, я улыбаюсь. Я старался быть тебе хорошим отцом...

— А чё ты лыбишься? Подслушал? — рявкнули мне прямо в ухо, и я очнулся.

Беспомощно моргая глазами, я повернулся на голос, пытаясь понять, чего от меня хотят. Ведь я уже практически ушёл, а меня снова вернули с небес на грешную землю. Делай уже своё дело, палач. Но он отчего-то медлил, словно сомневался. Да и вообще, Иван Иванович имел вид кота, который только что воевал с собаками. Он злился и крутил в пальцах сотовый телефон.

— Пошли за мной! — он мотнул головой, показывая на выход.

— Что-то случилось?

продолжение в комментариях