ЛЕДЯНОЕ ВИНО (7)
XII.
Голова болела ужасно, в ушах стоял звон соборного колокола. Я открыл глаза и испугался темноты, окружавшей меня.
Очевидно, я застонал, потому что чья-то заботливая рука убрала мокрое полотенце с моего лба и глаз.
В комнате оказалось темновато, а, может быть, это у меня перед глазами пала пелена.
— Что? — собственный голос неприятно отразился в ушах, и я вспомнил, как вскрикнула Нотиэли. — Где девушка?
— Тише, тише, сын мой, — я узнал пастора, это он сидел у моей постели, а значит, меня принесли в шато, но Нотиэли... Я попробовал подняться, однако мир закружился передо мной и я снова рухнул в постель.
— У Олена тяжёлая рука, — вздохнул добрый пастор. — Он не очень умён и страшно перепугался, думая, что убил вас.
— Что с девушкой? — простонал я. — Пастор, молю... Скажите...
В комнату вошла Женевьева, неся на подносе кувшин, из которого пастор щедро плеснул мне темной жидкости. Женевьева приподняла меня сильной рукой, и кружка коснулась губ. Горячее питьё обожгло язык терпкой пряностью добавленных трав, я закашлялся, и голос мой пропал совсем.
— Иди, Женевьева. С молодым мастером все будет в порядке. Олен силен, но и у нашего дворянчика голова не гнилое яблоко.
Он замолчал и подошел к окну, желая приоткрыть узкую створку ставен. И снаружи оказалось не так темно, должно быть часов шесть или семь вечера.
— Вы решили извлечь слишком старые и больные тайны, друг мой, — печально сказал Дюваль. — А они порой не любят света. Да, это говорит священнник. Но жизнь в таких местечках как это учит быть терпимее к людям.
— Нотиэли, пастор, — повторил я, и мне показалось, что он вздрогнул при этом имени.
— Что вы хотите знать, Ренар?
— Всё.
Дверь снова раскрылась, вошёл хозяин шато. А за ним Бишан, волокущий кресло.
Он не смотрел на меня, преувеличенно заботливо устраивая Д'Эпиньи. Я же не сводил с него взгляда, в котором, думаю, он мог бы прочесть весь тот гнев, что я испытывал. Ведь мажордом оказался умнее, чем я думал. И он мог бы торжествовать, что эта партия выиграна. Очевидно, с прессом разобрались раньше, и он, подозревая меня, отправил Чудище в лес. В тот миг я, пожалуй, ненавидел их всех, и себя за свое нынешнее положение.
— Благодарю, Бишан, — сухо сказал Д'Эпиньи. — Принеси нам с пастором вина.
Они выждали, пока дверь снова закроется. Старый рыцарь был спокоен, я не увидел ни одного признака гнева или недовольства мною. Скорее там были печаль и усталость. И возраст, все прожитые годы.
— Начни ты, Пьер, — наконец сказал он пастору. — Ты умеешь.
Я откинулся на подушки, а пастор снова сел рядом со мной.
— С чего же начать? — вздохнул он. — Это не проповедь, и я постараюсь быть как можно ближе к событиям, чем к своим мыслям о них. Ведь я тогда тоже был молод, примерно как вы, Ренар, и только прибыл принять у предшественника приход. Мы довольно быстро сошлись с Дэмьеном, хотя разница между нами составляла десять лет. Бывало, я приходил в шато пешком, созерцая чудесные виды нашей долины. И оставался в гостях ненадолго. Я, увы, не застал в живых жены моего друга, зато прекрасно был знаком с его сыном, Жаном. Такой живой и любознательный мальчуган! Он тоже любил беседовать со мной, и я находил прелестным, что в своем юном возрасте, дитя столь разумное и любознательное. Дэмьен не торопился связывать себя узами брака второй раз, так, друг мой?
Д'Эпиньи неопределенно качнул головой.
— Охота и свобода в то время привлекали меня больше женщин. Не раз я выезжал один или с двумя своими егерями, и оставался на ночёвку в лесу, после привозя отменную добычу.
Пастор взглянул на друга с теплом и затаенной болью и продолжил.
— Жану было лет пять, когда с охоты ты привез не только дичь? Так в шато появилась Филамель.
— Да, — тихо перебил пастора Д'Эпиньи. — Мы забрались далеко, и было странно найти в глухом лесу бездыханную и безусловно благородную, судя по изяществу наряда и черт, даму. Как я мог оставить ее там истекать кровью, Пьер? Рука ее была изодрана каким-то зверем. Бедняжка, как я тогда подумал, должно быть бежала от разбойников, но подверглась нападению хищника. Неподалеку валялся кинжал, которым храбрая дама отбивалась от зверя. Она была очень бледна, и дыхание ее едва ощущалось. Мы со всей осторожностью положили ее на моего коня, и я во весь опор помчался в шато.
— Не суди себя, Дэмьен, — заметил пастор. — Никто бы не смог оставить женщину в беде.
Я соскреб пальцами одеяло. Мать Нотиэли, ну конечно!
— Она была... очень красива какой-то нездешней красотой, — сказал Дюваль, словно оправдывая своего друга. — И даже я не мог не любоваться этим ангелом. Высокая и тонкая, с возвышенным и бледным лицом, с короной из светлых как лен волос – о, так рисуют слуг господних в храмах. Она вскоре пришла в себя и заговорила на чужом распевном языке, а когда поняла, что мы не понимаем ее...
— Я был глуп, как бывают глупы влюбленные, — жестко сказал Д'Эпиньи. — После стольких лет вдовства неудивительно, что небесное созданье вскружило мне голову. Я был легкомысленным. В шато моём не было секретов, а вот любопытных глаз и ушей было предостаточно. И болтливых ртов. В Шарли прокатился слушок, что хозяин шато Д’Эпиньи приютил у себя Белую Ведьму. Тогда я посмеялся над этими слухами. Но Филамель полностью захватила мою жизнь. Она быстро обучилась нашей речи, Пьер учил ее. Она была мила, немногословна и таинственна. И замолкала, как только кто-нибудь затевал разговор о местах, откуда она родом.
Д'Эпиньи взглянул на пастора, тот виновато понурил голову.
— Прости, Дэмьен. Ты же знаешь, что я писал епископу, но по молодости был застенчив и не настоял на своём. Если бы мы добились разрешение на брак, то... Понимаете, Ренар, бедняжка, казалось, совсем не помнила кто она и откуда. А расследование ничего не дало. То, что дама утонченная и благородная, мы понимали по ее манерам, ее руки никогда не знали труда, а тонкой работы украшения, бывшие на ней, безусловно не могли принадлежать простолюдинке.
— Это она жила в левой башенке? — спросил я.
— Да, а в правой жил Жан. Он искренне привязался к Филамели. И... вообще все были очарованы ею. И это мы тоже упустили из виду. В деревне стали нехорошо шептаться. А потом...
Пастор замолчал, отведя глаза.
— А потом у нас родилась дочь, — твердо сказал Д'Эпиньи. — Я назвал ее Марианна в честь прабабки, но Филамель дала ей другое имя.
— Нотиэли... ваша дочь? — вскричал я. — Ваша дочь? Так вот почему... Но за что же вы изгнали бедняжку в охотничий домик? У вас жестокое сердце!
Д'Эпиньи закрыл лицо руками.
— Нет, погодите, Ренар, — мягко осёк меня пастор. — Вы не знаете всего. Да, Нотиэли незаконная дочь моего бедного друга. Поймите же! Мы делали, что могли, чтобы они могли обвенчаться, но... Филамель и сама не хотела этого. Она со временем начала тосковать по чему-то неясному, бродила одна по винограднику и по лесу, все дальше с каждым днем становясь от Дэмьена. Мне казалось, что это память возвращается к ней, и она тоскует...
— Она тосковала, — сказал Д'Эпиньи. — Как теперь неизлечимо тоскую я. И эта тоска выжигает меня изнутри. От нее нет лекарства.
— Ты губишь себя, — сурово ответил Дюваль. — Ты не идешь к богу, ты не идешь к людям. Ты заперся в своем доме, словно это может помочь.
Он осекся, и они оба взглянули на меня. Очевидно, что этот вопрос обсуждался не раз. И странно забавно было видеть как священник поучает старшего седого товарища, а тот, понурив голову, соглашается.
— Ты не понимаешь, Пьер. Возможно, Олен спас мальчика от той же губительной участи, — Д'Эпиньи взглянул на меня, что-то ища в лице. — Я не прогонял своей дочери. Более того, я люблю ее, но не могу видеть. Она слишком похожа на свою мать. И это тоже убивает меня. Эти женщины... они как погибель.
— Что случилось с матерью Нотиэли? — спросил я.
— Мы не знаем. В ту зиму в долину пришел кровавый кашель, забравший многих. Жан заболел и слёг. Люди в деревне и окрестностях впали в суеверия, как это всегда бывает при отсутствии образования, — горько сказал пастор. — Я был растревожен этими вестями и слухами, что Белая Ведьма, живущая в шато, подчинила себе Дэмьена. Более того, каждый, кто видит ее, с кем она заговорит, попадает под действие колдовства и более не может причинить ей вреда. Но она это сделала из мести людям, и кровавый кашель — ведьмино проклятье за то, что давным-давно люди убили ее. А теперь она вернулась, чтобы мстить.
Сердце мое сжалось. Да, определенно у Нотиэли был дар очарования. Такого, что попадает в самую душу.
— Мне, как их пастору, многие врать не могли, и кое-кто проболтался, что они собираются идти в шато и разобраться с ведьмой прежде, чем все перемрут как мухи в мороз. Я пытался вразумить их, ведь я знал Филамель. Она никому не причиняла вреда, эта печальная и нежная женщина. К ней тянулись цветы, животные и дети. Но я не мог спорить, что на нас ее красота действует странным образом. Однако, ничего дьявольского в том не было. И уж конечно, не было ее вины в болезни, поразившей нас. Она очень трепетно ухаживала за Жаном. И за заболевшими слугами.
Я поступил глупо. Нужно было седлать лошадь и ехать к Дэмьену. Предупредить. Но я возомнил себя великим оратором, пошел в трактир, где собирались заговорщики, чтобы убедить их не брать грех на душу и не обагрять руки кровью невинных. Но... — пастор горько рассмеялся, — меня обманом заманили в кладовую и заперли там.
— Это была страшная ночь, — тихо и задумчиво произнес Д'Эпиньи, светлые глаза его глядели сквозь время. — Я вышел к безумным людям, велев Филамели спрятаться. Они пришли и требовали выдать ведьму, чтобы предать ее смерти, веря, что так напасть закончится. Мои призывы к разуму потонули в реве толпы. Я приготовился сражаться, это были крестьяне, а мы с Бишаном прошли не одно сражение. И он стоял позади, держа наготове мушкеты и мою шпагу.
Но Филамель вышла сама. Отстранила меня, бледная и прекрасная, обратила свой взор на людей. Те примолкли. Я стоял завороженный ее светом, мерцающим в глубоких зимних сумерках. Она чуть возвысила голос и он зазвучал, словно она разговаривала с неразумными, но любимыми детьми. Филамель говорила, что ей жаль тех, кто сгинул в лихорадке болезни, и больше жаль тех, кто стоит здесь, потерявших детей, жен, близких. Они опустили свое немудреное оружие и факелы.
Затаив дыхание, я слушал и любовался ею. Она стояла совсем близко к этим людям, очень высокая, тонкая... А потом она обернулась ко мне. "По-другому решить нельзя, Дэмьен. Я не смогу долго удерживать, их слишком много, они все равно очнутся. Прости меня... Позаботься о детях, позаботься о нашей дочери. Я... не могу взять малышку с собой." Она поцеловала меня и... и я погрузился в состояние близкое к обмороку, ноги обмякли и язык не пошевелился сказать ей, остановить ее.
В глазах благородного старика показались слезы, как если бы он видел всю сцену прямо сейчас.
— А потом? — прошептал я, чувствуя странное волнение.
— А потом она прошла через толпу и те как послушные овцы побрели за ней. Бишан подхватил меня, а я, позор на мою голову, не мог сделать ни шага.
К утру всех деревенских жителей нашли спящими на окраине моего виноградника. Пьер как раз мчался ко мне, он увидел, как люди падали наземь, но Филамели нигде не было. Он добрался в шато проверить, всё ли в порядке, а потом мы собрали все одеяла, что были в доме, и поехали развести костры, чтобы люди не замерзли. Мы никак не могли их разбудить. Все были живы, но... Филамель исчезла бесследно. Напрасно я искал ее в лесу и в округе. Она словно растаяла с туманом, частым гостем предгорий.
Д'Эпиньи тяжело вздохнул.
— У меня на руках остался больной сын и маленькая дочь. Я не мог надолго оставлять их, отлучаясь из дома. Но и это не спасло Жана. Вскоре Нотиэли осталась одна. Что за чудесным ребенком она была! Я не чаял в ней души, хотя меня снедало горе о потерянных мною сыне и Филамели.
— К весне эпидемия сошла на нет, — подхватил Дюваль рассказ друга. — Многих мы потеряли и... кладбище усеялось новыми могилами. Но весна вдохнула в Шарли новую жизнь. Монсира Д'Эпиньи никто не винил, но люди стали сторониться поместья. Сам он тоже больше не стремился к общению. И постепенно живой шато превратился в тихий уголок, каким вы, Ренар, его увидели. Здесь еще оставались слуги. Некоторое время.
Д'Эпиньи отпил вина и прокашлялся.
— А потом Нотиэли выросла. Это случилось, когда ей было лет тринадцать или четырнадцать, когда я понял, какой цветок вырос в моем саду. Повадкой и приветливостью она напоминала мать, но лишенная её печали, порхала и пела как маленькая птичка. И я стал замечать, что она... Это трудно выразить... Особенно отцу.
В один из дней Нотиэли как обычно побежала в конюшню, чтобы посмотреть, как седлают наших лошадей для прогулки по лесу. Я задержался, давая распоряжения Бишану, когда услышал душераздирающий крик. Кричала моя дочь.
Мы опрометью кинулись на конюшню. Конюх, молодой и усердный, вытащив нож, которым подрезают копыта лошадям, стоял напротив одного из работников винокурни. Оба были не в себе и не слышали нас совершенно. У меня помрачился разум, когда я увидел что Нотиэли прижалась к дальней стене, удерживая огромного гнедого, чтобы тот, испуганный дракой, не затоптал соперников. А они... кидались друг на друга как звери, не давая нам пройти к девочке и коню. Все свершилось молниеносно. Конюх был ловчее и моложе неуклюжего молодца с винокурни... Солома обагрилась кровью, его рубаха была покрыта алыми пятнами. С совершенно безумными глазами он повернулся к девочке и протянул к ней руку. Она снова закричала, гнедой вырвался, сшиб конюха, тот отлетел практически к нам под ноги, но самый ужас заключался в том, что он с переломанной спиной полз к Нотиэли и сипел. "Моя..." Вот что вырывалось из его уст. Я похолодел, поняв, что он имеет ввиду. В девочке проявилась та загадочная способность ее матери, но в совершенно неуправляемой форме.
Потрясенный ребёнок, Нотиэли несколько дней пролежала в беспамятстве. А потом она пришла ко мне и со слезами просила простить ее. Но за что? Она – дитя любви и дитя греха, в чем она виновата? Что я не смог связать себя узами брака с ее матерью? В том, что та ушла? В том, что так страшно и нелепо все переплелось с местными поверьями?
Нотиэли умоляла меня отпустить ее из шато. Но куда должен был отпустить ее с этим даром? С проклятием сводить людей с ума?
— И вы поселили ее в старый дом егеря? — спросил я, внезапно поняв, что девушке никто не запрещал вернуться в шато. Просто ее чувствительная душа не перенесла бы причинения вреда кому-то ещё... Бедняжка...
— Вы выбрали Олена, чтобы относить ей еду и другие вещи, потому что он дурачок? — тихо спросил я.
— Да, — сказал Дюваль. — Мы взяли этот грех на себя. Его мать умерла от кровавого кашля. И мы обманули несчастного великана, сказав, что поймали ведьму. Но мы не можем ее убить, иначе она снова отомстит. Что он должен держать ее взаперти, но не должен смотреть на нее под страхом небесной кары.
"Но он смотрел..." — с каким-то отчаянием подумал я. Смотрел и теперь так же болен, как я... А возможно и одержим... Но пока приказы Бишана держат его в узде.
— Где сейчас Нотиэли?
Оба пожилых человека молчали, и я вскочил с кровати, но, не пройдя двух шагов, пошатнулся и упал на колени, так закружилась голова. В ушах снова зазвенело, и через звон я слышал, как пастор уговаривал вернуться в постель, пытаясь поднять меня поднять.
— Олен ее ищет...
— Нельзя... — прошептал я. — Нельзя, чтобы он... Он — чудовище...
— Нет, что вы говорите, Ренар?
Кажется, в комнате появился еще кто-то, меня уложили, хотя мне думалось, что я сопротивлялся.
— Нотиэли...
У меня начался горячечный бред.
Продолжение следует...
__________________________________
Предыдущая часть