КВАСНОЙ ЗАВЕТ⁠⁠

В сорок седьмой год Эры Окончательного Рецепта Архип Петрович Уксусов, старший техник-заквасочник Третьего Квасного Комбината, совершил поступок, навсегда изменивший его судьбу, но ни на йоту не изменивший мир. В мире этом, расколотом надвое непримиримой враждой, перемены были давно запрещены конституционно — вместе с укропом, редиской и попытками усомниться в живительной силе священного газообразования.

Государство Квасной Завет и Сопредельная Кефирная Держава некогда были единым народом, чтившим единый Холодный Суп. Легенды гласили, что Великий Праотец Окрошкин, восстав из погреба, начертал на скрижалях пять ингредиентов: картофель, яйцо, огурец, редис и белковый компонент. Но шестой, главный ингредиент — жидкую основу — Праотец, икнув, назвать не успел. С тех пор брат пошёл на брата, квас на кефир, а огурец на солёный огурец.

Архип Петрович жил на десятой минуте счастливой жизни Квасного Завета. Счастье это заключалось в том, что тебя не топят в чане с кефиром за неортодоксальное шинкование. Всё в его уютной панельной хрущобе, от обоев до зубной щётки, было пропитано духом квасного патриотизма. Радиоточка, не умолкая, передавала бодрые марши, где хор заквасочников выводил: «Квас пенится — враг пенится!», а диктор бодро рапортовал о снижении надоев у соседей и росте пенных шапок у себя. Газета «Квасная правда» ежедневно публиковала карикатуры: толстый Кефирец с головой-сгустком тщетно пытается нарезать колбасу ломтиками, а не кубиками, как велит Природа.

Кефирцы в ответ вещали из своих глушилок, что квас — это прокисшая вода для замачивания веников, и что истинная заливка должна густеть в предвкушении погружения колбасы «Докторская» (у них разрешённой). Спор был не просто кулинарным — он был онтологическим, тектоническим, уходящим корнями в разную скорость оседания гущи.

Всё рухнуло в день, когда Уксусов, возвращаясь со смены, решил сократить путь через Демилитаризованную Окрошечную Зону — узкую полосу нейтральной земли, заваленной горами бракованной зелени и уставленной указателями «Стой! Там кефир!» и «Не лезь в наш квас!». Случайно провалившись в старый, замаскированный кустом смородины блиндаж кефирных контрабандистов, Архип Петрович обнаружил забытый термос с вражеским продуктом. Дрожа от ужаса и любопытства, он отвинтил крышку. Пахнуло кислой, незнакомой, пугающе сливочной свежестью. Абсолютное зло пахло бабушкиной деревней.

Сделав глоток, Уксусов не ослеп и не покрылся язвами, как предупреждал плакат «Кефир — это жидкий донос». Более того — вкус показался ему… структурным. Где квас игриво щекотал нёбо пузырьками, там кефир мягко обволакивал, обещая сытость и долгую, спокойную жизнь без изжоги. В голове техника-заквасочника, до этого идеально стерильной, словно взорвался кочан запретной пекинской капусты.

Он начал сомневаться. Сомнение в Квасном Завете проявлялось физически: у сомневающегося портилась отрыжка, что немедленно регистрировали датчики «Аэро-Бдительность», встроенные в дверные ручки. На Архипа Петровича поступил анонимный донос от собственной жены, Варвары Ильиничны, которая заметила, что муж перестал одобрительно крякать после обеда, а задумчиво смотрит в тарелку, словно ищет там нерастворимые фракции.

В тот же вечер за ним пришли. Пришли не в чёрном — в ситцевых фартуках с вышитой эмблемой «Квасной Дозор» и с половниками в руках. Арест проходил буднично. Следователь, тучный майор с лицом варёной свеклы, долго тряс у него перед носом пакетиком с вещественным доказательством — сухим кефирным грибком, подброшенным в карман пальто.

— Гражданин Уксусов, — следователь придвинул лампу так, чтобы свет отражался от идеально надраенного самогонного аппарата для перегонки квасного сусла, стоящего в углу как символ законности, — следствие располагает данными, что вы, в неустановленное время, совершили мысленное прелюбодеяние с кефирной фракцией. Как вы можете объяснить наличие у вас во рту остаточных молочнокислых бактерий?

— Я почистил зубы… — прошептал Архип Петрович, понимая, что погиб. Зубной порошок «Квасной крематорий» не мог оставить следов лактобацилл. Это была ловушка.

Суд был скорым и показательным — его транслировали по всем столовым. Председатель, бывший шеф-повар, ныне Верховный Размешиватель, зачитывал приговор, с трудом сдерживая гастрономический экстаз:

— За попытку подрыва основ отечественной закваски, за еретическое фантазирование на тему альтернативной жидкости и за преступное бездействие по части выпуска углекислого газа при пищеварении… приговорить Архипа Уксусова к Высшей Мере Разбавления!

Высшая Мера Разбавления заключалась в том, что приговорённого усаживали перед огромной кастрюлей с «Нулевой Окрошкой» — густой, как бетон, массой из всего и сразу: редиса, картофеля, яиц, мяса и рыбы одновременно. И в него начинали медленно вливать оба компонента. Квас. Кефир. Снова квас. Снова кефир. Процесс был мучительным не физически — заключённый должен был смотреть на эту адскую взвесь, понимая, что её нельзя ни есть, ни пить, ни даже осмысленно описать в кулинарных терминах. Это был суп Шрёдингера — он был одновременно плохим и ужасным.

Казнь свершилась на рассвете, на главной площади, у подножия исполинского памятника Праотцу Окрошкину. Праотец был изваян с закрытым забралом и держал в одной руке ковш, в другой — глиняный кувшин. Скульптура была гениальной: кефирцы с их территории видели в ковше прозрачную сыворотку, квасники же утверждали, что кувшин дышит хлебным духом. Истины не знал никто, и это всех устраивало.

К финалу жизни Архип Петрович сидел, прикованный к стулу, а перед ним булькало месиво. Последним желанием он попросил горбушку чёрного хлеба. Ему отказали, потому что горбушка полагалась только к чистому квасу, а кефир требовал лепёшку, и смешение этих хлебобулочных культур было бы надругательством над телом смертника. Он умер, провозглашая нечто нечленораздельное: то ли «прокисаю», то ли «поперхиваюсь». Толпа ликовала. Варвара Ильинична получила похвальную грамоту и путёвку в профилакторий «Квасные зори».

На следующий день началась война. Не из-за окрошки, конечно. В сводках новостей сообщили, что кефирцы вероломно напали на приграничный элеватор с мукой, назвав её грубого помола, тогда как всем известно, что правильным является только средний. Два мира схлестнулись в ядерном шторме. Последнее, что увидели спутники-шпионы перед ослеплением, — как на месте некогда цветущих редисочных полей поднимается гигантский гриб. Ни одна из сторон не рискнула классифицировать его форму как кубик или соломку.

Окрошка остыла навечно.