Куб. Часть шестая⁠⁠

Дни в доме деда протекали тяжело и вязко, как густая смола, собирающаяся прозрачными каплями на стволе старого вяза. Снаружи город жил своим странным, неспешным ритмом: редкие шаги по булыжной мостовой, туман, что поднимался из бухты и не рассеивался до полудня, тени лиц, прятавшихся за занавесками. Но внутри дома была иная жизнь - жизнь бумаги, чернил и древних слов, что шептались в мрачной тишине ночи.
Дед проводил часы в своём кабинете, заваленном книгами. Стены здесь скрывались за рядами фолиантов, чьи корешки давно утратили названия. На столе лежали карты - по большей части самодельные, грубо начерченные, с отметками холмов и линиями, уходящими к побережью. На полках громоздились металлические коробки, наполненные пожелтевшими вырезками из газет и писем, покрытых почерком, в котором угадывалась одержимость.

Однажды вечером он позвал меня. Я вошёл в кабинет, и он жестом указал мне на стул напротив. Его глаза горели тем же огнём, что и в день моего приезда, но теперь в них было больше усталости - словно он не только ждал, но и боялся.
- Ты должен знать правду, Чарли, - сказал он, проведя ладонью по картам. — Всё это время я искал, следил, наблюдал. Твой отец не понимал. Он бежал отсюда, думая, что может разорвать узы крови. Но кровь - она не прерывается.
Он открыл ящик стола и вынул свёрток из старой кожи. Когда он его развернул, передо мной предстали бумаги, пожелтевшие, хрупкие, с непонятными символами и рисунками. Среди них был и знакомый знак - глаз в холме, тот самый, что стоял внизу под письмом.
- Это много старше нашего рода, - продолжил дед. - Старше города, старше людей, что пришли сюда с запада. Когда первые рыбаки осели на этих берегах, они уже знали о Кубе. Они приносили дары, молились, и он даровал им улов, силы, власть над морем.
Он говорил, а я всё больше ощущал, что стены словно сдвигаются ближе. Слова его звучали как заклинание, которое было невозможно перестать слушать.
- Но Куб выбирает не каждого, - сказал Абрахам, и голос его дрогнул. - Он выбирает тех, чья кровь крепко соединена с ним. И ты, Чарли… - он запнулся на полуслове, будто боялся сказать вслух. - Ты тот, кого он ждал.
Я открыл рот, но не нашёл слов. Мысли в голове звучали тускло и спутанно.
Дед встал и подошёл к полке. Достав массивный том в кожаном переплёте, он раскрыл его передо мной. Страницы были покрыты изображениями, от которых у меня пересохло в горле: полулюди-полуамфибии, странные строения, похожие на храмы под водой, и символы, что извивались на бумаге, словно живые.
- Я собирал это всю жизнь, - прошептал он. - Но всё это - лишь тени минувшего. Истина - в тебе.
Он протянул мне книгу, но руки мои дрожали, и я не посмел ее коснуться, хотя и желал этого.
Снаружи вдруг раздался неприятный звук, словно кто-то нервно провёл когтями по железным прутьям ограды. Мы оба замерли. Звук повторился, в нём было что-то злонамеренное, чуждое.
Дед спокойно закрыл книгу и сказал:
- Они знают, что мы готовимся. Они всегда знают.
Я не осмелился спросить, кто именно они.

Ночью мне не спалось. Слова деда раз за разом повторялись в голове, как монотонный набат. Я ворочался в постели, но всякий раз, лишь стоило закрыть глаза, видел тот странный символ - глаз, смотрящий из тёмного холма.
Дом был неподвижен, как мёртвый организм, но сквозь его тишину пробивались едва уловимые звуки: скрип половиц, тяжёлое дыхание старого дерева, и, казалось, какие-то шаги - не человеческие, а мягкие, будто влажные, оставляющие за собой шелест, подобный плеску прибрежных волн.
Я встал, и ступая босыми ногами по холодному полу, направился в коридор. Лунный свет пробивался сквозь щели ставней и ложился на доски серебристыми полосами. Дверь рабочего кабинета деда была приоткрыта.
Внутри пахло пылью, чернилами и чем-то тяжёлым, напоминающим сырость земли старого склепа. Я вошёл, стараясь не шуметь. На столе всё ещё лежали карты и книги, но взгляд мой сразу привлёк предмет, спрятанный в тени: толстый кожаный дневник, завязанный бечёвкой.
Сердце билось, как сумасшедшее, пока я развязывал узел и вчитывался в то, что было написано на первой странице. Почерк был размашистым и дрожащим, буквы словно спешили догнать мысль.
"…не могу забыть ту ночь на берегу. Волны шумели, как будто кто-то звал из глубины. Я видел - из воды поднялись силуэты. Люди? Нет. Их глаза светились, как глубоководные кораллы, а в руках было нечто, что они с величайшим благоговением возложили на камень. Куб. Я не должен был подходить, но ноги сами вели меня к моей судьбе. Именно тогда я услышал голос внутри себя. Не слова, а непреодолимый зов. С тех пор я не принадлежу себе…"
Я перелистнул несколько страниц.
"…город - лишь фасад. Они все знают. Старики хранят молчание, а молодые притворяются. Но по ночам они все собираются на холме. Я следил. Они приносят дары. Кровь, иногда рыбу, иногда… большее. Всё это для него."
Мои руки дрожали, но я читал дальше.
"…мой внук должен будет продолжить. Он сильнее, чище. Я вижу знаки. Его рождение - не случайность. Куб выбрал его ещё до того, как он сделал первый вдох. Я должен подготовить Чарли. И если он отвернётся… боюсь подумать, что произойдёт."
Последние слова были выведены неровно, будто в спешке:
"Они приходят к дому. Я временами слышу их, сопящих и всегда безмолвных, у своих окон. Иногда я думаю - это лишь ветер. Но потом вижу отпечатки на земле. Влажные и глубокие, будто от перепончатых ступней массивного существа. Впрочем, чему я удивляюсь? Я же не раз пребывал среди них."
Я отпрянул, словно страницы обожгли мои пальцы. В ту же секунду за окном раздался едва слышный шлёпающий звук. Я застыл. Шум повторился - ближе, под самым подоконником.
И тогда я заметил: на стекле, там, где падал лунный свет, медленно проступил след. Как будто к нему совсем недавно прижималась ладонь - длинная, покрытая слизью, с перепонками между заостренными пальцами.

Я застыл, глядя на стекло, где ещё миг назад был лишь бледный отблеск луны. Вновь и вновь я представлял  себе этот момент - чрезмерно длинные пальцы, соединённые перепонкой, соскальзывают вниз, оставляя на стекле тягучие капли, словно морская вода.
От таких мыслей меня пробирал озноб. Я медленно закрыл дневник, и в этот миг под окнами вновь раздалось что-то похожее на шаги… но не сухие, человеческие, а мягкие, влажные, будто кто-то шлёпал босыми ступнями по мокрому песку.
- Чарли… - раздался за спиной голос деда.
Я вздрогнул и резко обернулся. Абрахам стоял в дверях, словно тень, лишь глаза его сверкали в полумраке.
- Ты прочёл, - сказал он хрипло. Это не был вопрос. - И теперь ты понимаешь.
Я хотел возразить, хотел крикнуть, что всё это бред, больное воображение старого безумца, но слова застряли в горле. За окном что-то мягко ударилось о раму, и стекло жалобно задребезжало.
Дед подошёл ближе, схватил меня за плечо. Его пальцы были холодными, как у мертвеца.
- Не смотри, — прошипел он, - не открывай глаза шире, чем нужно. Они почувствуют.
И в ту же секунду снаружи раздался протяжный, низкий звук - не то стон, не то пение, ритмичное, как прибой, но преисполненное чуждой человечеству мелодии. Волосы на затылке встали дыбом.
Абрахам сжал пальцами мою руку, и я ощутил, как его пальцы дрожат.
- Это зов, - выдохнул он, и в его голосе не было страха, лишь фанатичное восхищение. - Они пришли, чтобы проверить тебя.
Я вцепился в край стола, лишь бы не упасть, и с ужасом понял: этот звук тянет меня. Он проникал в меня, резонировал в костях, манил к окну, обещал что-то неизведанное и чудовищное.
Я зажмурился, но едва ли стало легче.
А потом - тишина.
Звук оборвался внезапно, будто его отрезали ножом. Я осторожно открыл глаза. На стекле распахнутого настежь окна больше не было следов, лишь неровные разводы от оседающего тумана. Но пол перед окном был мокрым, и в тусклом лунном свете блестели цепочки водяных капель, уходящих вглубь дома, к лестнице, ведущей в подвал.
Дед улыбался.
- Видишь? Они ждут.

Я стоял, всё ещё дрожа, не в силах отвести взгляд от капель, что тянулись влажным следом через коридор. Они сверкали и словно умоляли следовать за ними, обещая разгадку и погибель одновременно.
Абрахам медленно наклонился, провёл пальцем по одной из капель и поднял руку к лицу. Его глаза блеснули странным светом.
- Это знак, - прошептал он. - Их дыхание касается нас.
Я отшатнулся, но стены дома словно сдвинулись, замкнув вокруг меня пространство. С потолка капнула влага - или мне показалось? - и я впервые ощутил, что дом сам по себе живёт, дышит, и слушает.
Дневник, оставленный на столе, едва заметно дрогнул, будто страницы его шевельнулись от невидимого ветра. Я поспешно захлопнул его, и на мгновение воцарилась тишина. Но в глубине, там, где начиналась лестница в подвал, что-то едва слышно скреблось, словно чешуя терлась о камни.
Дед выпрямился. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, но в глазах горел тот же безумный огонь.
- Завтра, - сказал он. - Теперь ты готов.
Я хотел было возразить, но слова не вышли наружу. Мы стояли посреди ночи в доме, полном таинственных откровений, и я понял: следующая ночь уже не будет принадлежать мне.
В коридоре погас свет лампы, и тьма сомкнулась вокруг нас, как мрачное предвестие грядущего.