Кто сказал "Мяу"?...⁠⁠

1.

Гера не любил кошек. Эта неприязнь, уходящая корнями в далёкое детство, со временем только окрепла и превратилась в устойчивое, почти физическое отторжение. Стоило ему увидеть усатую морду, как его охватывало смешанное чувство раздражения и злости. Для Геры кошка была воплощением наглого, бесполезного паразитизма. Существо с непомерно раздутым самомнением, которое цинично и умело эксплуатирует человеческие слабости. Идеальный манипулятор в шкуре хищника.

Взять хотя бы ту кабальную сделку, которую эти твари навязывают своим хозяевам. Хитрое создание получает всё и сразу: тёплый угол, надёжную крышу, регулярную персональную жрачку из магазина и чистый лоток, где можно справлять нужду, заставляя человека, словно прислугу, убирать за собой. И что взамен? Лишь изредка, по собственному капризу, кошка снисходит до того, что позволяет себя приласкать, погладить. Да и то с видом одолжения, словно оказывает человеку великую милость.

При этом кошатина всегда оставляет за собой право в любой момент показать характер. Стоит зазеваться, провести рукой против шерсти или просто нарушить её зыбкое настроение — и ласковое мурлыканье мгновенно обрывается. В ход идёт весь бандитский арсенал: острые зубы, впивающиеся в пальцы, и когти, оставляющие на коже глубокие, кровоточащие раны.

И самое обидное, что неизменно вводило Геру в состояние полного недоумения: наглой животине это почти всегда сходило с рук. Человек, вместо того чтобы вышвырнуть неблагодарную тварь, лишь отдёргивал руку, шипел сквозь зубы или, того хуже, начинал утешать агрессора, бормоча что-то вроде: «Ну всё, всё, не трогаю больше!». Эта безнаказанность казалась Гере верхом несправедливости. Укуси собака своего кормильца, её отправили бы на цепь или погнали пинком со двора, а кошке — всё нипочём. Она снова развалится на диване, выставив пузо, и будет смотреть на хозяина с тем же ленивым презрением.

Раньше, по крайней мере, существовал честный обмен. Кошка охраняла амбары, погреба и сеновалы от крыс и мышей, зарабатывая своё место в доме реальной пользой. Это был контракт, понятный и справедливый: служба за еду, защита хозяйства за кров. Человек уважал кошку не за красоту, а за работу.

Но времена изменились, а кошки остались, потеряв всякий смысл своего сосуществования с людьми. Сейчас с грызунами успешно справляются всевозможные яды, хитрые капканы и ультразвуковые хреновины, от которых у вредителей паника начинается задолго до того, как они сунутся в дом. Да и само поголовье грызунов в городах заметно сократилось: бетонные коробки новостроек, запечатанные наглухо подвалы и современные мусоропроводы не оставляют хвостатым шансов на выживание. В нынешних квартирах мышь — редкий, почти экзотический гость.

Но кошки продолжают требовать поклонения. Они разом превратились в чистых нахлебников, в декоративную функцию, в игрушку для тех, кому не хватает силы воли признать: в современном мире от этой скотины нет никакого проку, кроме шерсти на одежде и царапин на мебели. Гера таких людей не понимал и понимать не хотел, считая их если не дураками, то уж точно крайне недальновидными и непрактичными.

И надо же было случиться такому несчастью — судьба, словно издеваясь, подкинула проблему: хозяйка нежданно-негаданно притащила в дом кота. Не маленького, бестолкового котёнка, с которым Гера легко и в короткие сроки управился бы, выставив за порог или найдя иной способ устранить раздражитель. Нет. Это был матёрый, взрослый котяра. Наглый, уверенный в своей безнаказанности и хитрый, как тысяча чертей. К тому же угольно-чёрный, без единого светлого волоска, словно вырезанный из куска ночной тьмы. А это, кто бы что ни говорил, показатель. К тому же кот оказался не в меру болтлив. О, эта тварь могла бы перетрещать любого телевизионного диктора, не затыкаясь ни на секунду.

Думали, коты не говорят? Наивные! Большинство из вас просто не умеет слушать или делает вид, что не слышит их трескотню. Не все, конечно, способны связать два слова — большинство так и остаётся тупыми животными, озабоченными лишь жратвой и сном. Но попадаются экземпляры, которым язык дан далеко не просто так.

Гера за свою долгую жизнь встречал таких. От их речей у неподготовленного слушателя уши бы в трубочку свернулись. Хлёсткие, витиеватые, сплошь состоящие из непечатных выражений тирады лились из них, как из рога изобилия. Словно все они родились от тех бездомных бродяг, кто всю жизнь провёл в порту среди грузчиков, таскающих по ночам тяжёлые и неудобные мешки с контрабандой. И этот был такой же. Ему точно стоило бы вырвать язык ещё при рождении, дабы спасти мир от подобного красноречия. Кот совсем не был похож на бездомного бича, так что откуда он набрался этой специфической лексики, этих интонаций, от которых могли разом завять все комнатные цветы, было не ясно.

В первую же ночь, когда хозяйка со своим хахалем наконец угомонились и уснули, квартира погрузилась в тишину. Лишь часы на кухне отсчитывали секунды, да где-то в стене гудели старые, давно отслужившие своё трубы. Гера, не находя себе места, вышел в полумрак кухни, собираясь, как всегда, перед сном проверить газ и воду. Последнее время молодая хозяйка сделалась какой-то рассеянной и порой забывала плотно закрыть кран с водой или выключить свет в уборной. Гере всё чаще приходилось её контролировать.

Котяра восседал на холодильнике, словно на командном мостике. Чёрный силуэт на фоне бледного квадрата окна. Глаза кота — два ярких, фосфоресцирующих диска — медленно повернулись в сторону Геры. В них не было ни страха, ни подобострастия. Лишь наглая усмешка и холодный, оценивающий интерес хищника, встретившего на своём пути достойную добычу.

Кот лениво потянулся, выгнув спину дугой, и спрыгнул на пол беззвучно, как тень. Подошёл ближе, сел, обвив хвостом лапы, и уставился на Геру в упор. Воздух между ними сгустился, заряженный взаимной неприязнью.

– Ну привет, старый, – раздался в тишине низкий, с хрипотцой голос. Кот даже пасти не раскрыл — звук шёл словно из самой груди, вибрируя в воздухе. – Чё вылупился, борода? Никогда говорящих котов не видел или решил, что у тебя галлюцинации начались?

Гера почувствовал, как внутри закипает густая, тягучая ярость. Кровь прилила к вискам, в ушах зашумело, а пальцы сами собой сжались в кулаки. Какой-то бродячий проходимец, уличная шваль, посмела обратиться к нему в таком тоне? В его собственном доме? Это что же творится, граждане хорошие? Мир перевернулся, если всякая дрянь подзаборная начинает качать права перед хранителем очага!

– Ты совсем обнаглел, блохастый? – прорычал Гера, с трудом удерживая себя от того, чтобы не броситься вперёд и не свернуть наглецу шею. Его голос, обычно скрипучий и тихий, сейчас вибрировал от сдерживаемой мощи. – Мало того, что припёрся в дом без спросу и уже расхаживаешь здесь аки барин, так ещё и дерзить вздумал? И кому? Хозяину и покровителю этого самого дома? Тебя на какой деревенской помойке воспитывали, падаль дворовая, что ты с домовым подобным образом заговорить посмел?

Кот даже ухом не повёл. Он сидел всё так же расслабленно, лишь хвост лениво постукивал по полу, выдавая напряжение.

– Тоже мне – хозяин нашёлся! – фыркнул котяра, нагло, с преувеличенным интересом разглядывая оппонента.

В ночном полумраке перед ним стоял маленький, лохматый мужичок. Ростом он не превышал сидевшего на задних лапах кота, но был широк в плечах, жилист и коренаст, словно вытесан из корня старого дуба. Острые уши торчали из копны спутанных седых волос, напоминая локаторы. Одет домовой был в залатанную-перелатанную серую рубаху, широкие самотканые штаны, подпоясанные грубым ботиночным шнурком, и стоптанные лапти на босу ногу. От него пахло пылью и сухими травами. Но сейчас этот аромат перебивал резкий запах гнева. Кулаки Геры, внушительные и узловатые, сжались так, что побелели костяшки.

Кот прищурил один глаз, словно прицеливаясь, и выдал скороговоркой, с издевательской интонацией:

– Приживалец, ёпта! Фольклорный пережиток прошлого. Анахронизм, почти забытый людьми, которые разучились верить в сказки. Экспонат ты музейный, а не хозяин.

У Геры мгновенно зарделись уши, став пунцовыми, как раскалённые угли. Из ноздрей, казалось, вот-вот повалит едкий сизый дым — верный признак того, что домовой на грани срыва. Он скрипнул зубами, крепче сжал кулаки и сделал тяжёлый шаг вперёд. Лапти глухо шаркнули по полу.

– Ах ты, дрянь усатая! Да я тебя в тесто замешаю! – прорычал он, готовясь броситься в атаку.

Кот мгновенно преобразился. Расслабленность исчезла. Он выгнул спину дугой, шерсть на загривке встала дыбом, увеличивая его в размерах, а из глотки вырвалось низкое, угрожающее шипение. Глаза полыхнули зловещим огнём.

– Не дури, старый! – прошипел кот, не отступая ни на миллиметр. Его голос стал жёстким. – Если мы с тобой сейчас схлестнёмся, грохот будет на всю квартиру. Разбудим хозяйку. Её ебарь тоже проснётся — у него сон чуткий, сам знаешь. Тебе оно надо, чтобы они сюда в чём мать родила припёрлись, свет врубили и начали орать?

Гера замер на полушаге. Аргумент был весомым. Шуметь нельзя. Нарушать покой жильцов — табу для домового, вбитое в саму суть его природы. Но отступать перед наглецом? Это было невыносимо.

– И очень хорошо! – огрызнулся Гера, хотя уверенности в голосе поубавилось. – Может, тебя, тварь такую, выкинут из дома взашей, чтобы не шумел и углы не метил. А меня-то они всё равно не увидят. Я для них пустое место, тень, ночной сквозняк. Меня только младенцы да пьяные в стельку разглядеть могут.

Кот медленно, с издевательской плавностью растянул пасть в хищной ухмылке. В его жёлто-зелёных глазах вспыхнул торжествующий огонёк.

– А если смогут? – тихо, вкрадчиво спросил он.

– Это как? – опешил Гера, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Такого поворота он не ожидал.

Кот не спеша приподнял правую переднюю лапу. Мгновение — и из чёрной шерсти, с тихим щелчком, словно выкидной нож ночного убийцы, выскочил длинный, изогнутый коготь. Он блеснул в полумраке тусклым серебром, острый, как игла, и явно не простой. От когтя веяло чем-то древним и колдовским.

– Видишь ли, домовой, – протянул кот, наслаждаясь эффектом. – Есть у нас, у котов, свои секреты. Старые трюки, о которых вы, духи-домоседы, и не слыхали. Если я тебя этим когтем прижму к полу, то ты не просто шевельнуться не сможешь, ты станешь видим для всех, включая тех, кто сейчас сопит во все дырки в хозяйской спальне. Я пришпилю тебя, как бабочку, и буду держать столько, сколько потребуется. А вот когда они придут, включат свет и увидят тебя во всей красе: лохматого, злого, с перекошенной от ярости рожей… Что они, по-твоему, сделают?

Кот оскалился ещё больше.

– Представляешь картину? Хозяйка визжит, хахаль её мечется в поисках чем бы тебя огреть, а ты лежишь, распластанный, в край охреневший и даже пикнуть не можешь. А потом? Потом тебя в коробку из-под сапог упакуют и в институт сдадут для опытов. Или того хуже, попа позовут с кадилом. Хочешь проверить, насколько крепка твоя магия против моего когтя?

Гера сглотнул. Ярость никуда не делась, но теперь к ней примешался липкий, противный страх. Он смотрел на коготь и нутром чуял: кот не блефует. В этом чёрном ублюдке действительно есть сила, старая и хитрая. И риск оказаться раскрытым, стать посмешищем или пленником в собственном доме был слишком велик.

Домовой медленно, с видимым усилием разжал кулаки. Плечи его поникли, хотя взгляд остался колючим.

– Чего тебе надо, хвостатый? – хрипло спросил он, признавая, что первый раунд проигран. – Зачем пришёл? Не просто же жрать и спать, как я погляжу.

Кот убрал коготь, снова принял расслабленную позу и довольно прищурился.

– Вот это уже другой разговор, старый. Вижу, ум у тебя ещё не совсем мхом порос. Давай договоримся по-хорошему. Ты мне не мешаешь, я тебе не мешаю. А по поводу хозяйки и её хахаля… у меня свои планы. И, возможно, наши интересы совпадут. Но об этом позже. А сейчас — иди куда шёл и не мешай мне осваивать мои новые владения.

– Не перегибай палку, Черныш! – снова закипел Гера, чувствуя, как уязвлённое самолюбие требует хоть какой-то сатисфакции. Имя, данное коту хозяйкой, вдруг показалось ему идеальным оружием, чтобы сбить спесь с наглеца.

Кот дёрнулся так, словно его ударили током. Шерсть на загривке мгновенно встала дыбом, уши прижались, а хвост нервно хлестнул по боку.

– Какой я, к Бениной бабушке, Черныш?! – возмущённо взвыл он, и в его голосе прорезались визгливые, почти истеричные нотки. – Ты совсем берега попутал, старый? Меня, чтоб ты знал, Кузьма зовут! Кузь-ма! Запомни, пока я тебе в памяти это когтями не нацарапал!

– Хозяйка Чернышом окрестила, – широко ухмыльнулся домовой, чувствуя, как на душе теплеет от маленькой, но сладкой победы. Ага, задело! Значит, есть у котяры слабое место. – В паспорт-то, поди, так и записали? Негоже поперёк хозяйского слова вякать. Так что теперь терпи, «Черныш».

– Она пусть как хочет, так и зовёт! – огрызнулся кот, постепенно успокаиваясь, хотя глаза всё ещё метали молнии. – Ей можно. Она человек, с них взятки гладки. А для тебя, леший недоделанный, я Кузьма. И никак иначе.

Гера хмыкнул, почесал узловатым пальцем за ухом и прищурился. Кот стоял на своём твёрдо, и в этом упрямстве домовой вдруг почувствовал что-то знакомое, родственное. Уважение к себе этот хвостатый бандит требовал не просто так — он действительно знал себе цену.

– Ну, тогда и ко мне обращайся как подобает, – тут же нашёлся Гера, решив ковать железо, пока горячо. – Моё имя Герасим. Запомни, Кузьма. И если уж нам с тобой выпало делить один кров, то давай договариваться о взаимном уважении. Я тебя не трогаю, ты меня не бесишь. Идёт?

В имени «Герасим» прозвучала скрытая сила. Домовые редко открывают свои истинные имена чужакам, предпочитая обходиться прозвищами. Назваться полным именем означало протянуть руку — или, в данном случае, лапу — для равноправного союза.

Кот замер. Его глаза сузились, оценивая жест. Он понял подтекст. Несколько секунд в кухне стояла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника. Затем Кузьма медленно кивнул, признавая условия.

– Идёт, Герасим, – произнёс он уже спокойным, деловым тоном. – Будем считать, что пакт о ненападении подписан. А там посмотрим, кто из нас кому больше пользы принесёт.

Он развернулся и одним плавным, текучим прыжком взмыл на холодильник. Приземлился беззвучно, словно тень, и тут же растворился в темноте. Его чёрная шкура слилась с мраком так идеально, что теперь лишь два тусклых огонька глаз выдавали присутствие кота на его «командном мостике».

Гера постоял ещё мгновение, глядя наверх, затем тяжело вздохнул и шмыгнул в узкую щель между стеной и кухонным гарнитуром. Там, в родном зазоре, было тепло, пахло пылью и спокойствием.

Устраиваясь на лежанке из старой ветоши, домовой долго ворочался, перебирая в уме события ночи. Гордость всё ещё ныла, требуя реванша, но здравый смысл, выработанный веками жизни среди людей, шептал другое. Кот оказался крепким орешком, с характером. С таким врагом можно и дом потерять в разборках. А так — договорились. Имя признал. Уважил.

– Плохой мир лучше хорошей драки, – пробормотал Гера в бороду, закрывая глаза. – Тем более, если драка с таким когтистым ублюдком может кончиться плохо для здоровья. Посмотрим, Кузьма… Посмотрим, чего ты стоишь на деле. Может, и правда от тебя хоть какой-то прок будет. А нет — так и договорённость порвать недолго.

Он уснул, но сон его был чутким. В доме появился новый жилец, и Гере предстояло привыкнуть к этому.

***

Утро не задалось с самого начала. Катя вскочила с кровати, судорожно схватила телефон, и сердце у неё ухнуло куда-то в пятки: до выхода оставалось катастрофически мало времени.

В памяти тут же всплыл образ Анны Павловны. Непосредственная начальница уже дважды делала замечания, и её настрой не оставлял сомнений: третье станет последним предупреждением перед серьёзными санкциями.

— Катенька, мы здесь не в пансионате для благородных девиц, — слышался в голове её сухой, скрипучий голос. — Пунктуальность — вежливость не только королей, но и сотрудников, дорожащих своим местом.

Работа Катю устраивала полностью: интересные задачи, дружный коллектив и, что греха таить, зарплата, позволяющая не считать копейки до получки. Терять такое место из-за собственной рассеянности было бы верхом глупости. К советам начальства стоило прислушаться, пока не поздно.

Девушка метнулась в ванную. Быстро умылась ледяной водой, наскоро почистила зубы и, глянув на часы, с тоской поняла: от завтрака придётся отказаться. Желудок недовольно буркнул, но спорить с реальностью не имело смысла. Катя вернулась в комнату и схватилась за косметичку, решив нанести макияж на бегу.

Маленькая синяя сумочка, в которой хранился весь стратегический запас современной девушки — от ватных палочек до зеркальца, — вдруг предательски выскользнула из вспотевших пальцев. Сумка с глухим, издевательским шлепком упала на ламинат. Замок расстегнулся от удара, и содержимое веером разлетелось по полу.

Коробочка с тенями звякнула, пудреница отлетела к порогу, а новенькая помада в золотом корпусе, тот самый дорогой французский оттенок «Марсала», который так ей шёл, блеснула на свету и шустро укатилась под диван.

– Да чтоб тебя! – выдохнула Катя, чувствуя, как к горлу подступает ком досады. – Опять у меня всё из рук валится! Что за наказание такое? Руки-крюки, честное слово!

Пришлось падать на колени. Катя прижалась щекой к пыльному полу, щурясь в полумрак под диваном. Там, в царстве катышков и серой пыли, маячил золотистый блик. Девушка вытянула руку, пытаясь нащупать укатившийся тюбик.

– Ну же, давай… – прошептала она, напрягаясь. Кончики пальцев коснулись гладкого металла. Ещё чуть-чуть…

– Ай!

Катя взвизгнула и резко дёрнула руку назад, ударившись локтем о ножку дивана. Боль обожгла палец мгновенно, остро и горячо. Она прижала руку к груди и разжала ладонь. На подушечке большого пальца красовался глубокий, рваный порез. Кровь выступила не сразу, а потом вдруг хлынула, быстро набухая алой каплей.

– Дорогая, с тобой всё в порядке? – послышался из спальни сонный, хрипловатый голос Вадима. В дверном проёме возник его силуэт. – Что за грохот? Ты уже убегаешь?

Катя посмотрела на палец, на разбросанные вещи, на часы, стрелки которых неумолимо приближались к роковой черте, и почувствовала, как внутри закипает бессильная злость.

Вадим продолжал стоять в дверях, почёсывая голый живот. На нём были лишь растянутые семейные трусы в блёклую клетку. Катя подняла на него взгляд и замерла. Словно невидимая рука одним резким движением сорвала с глаз розовую пелену, которую она носила последние месяцы.

Перед ней был не любимый мужчина, а чужой, неприятный тип. Нескладный, сутулый, с покатыми плечами, которые вечно тянулись вперёд, словно он хотел сжаться и спрятаться. Пивной живот, бледный и рыхлый, свисал над резинкой трусов, напоминая брюхо большой болотной жабы. Кожа отливала нездоровой синевой в утреннем свете.

В голове у Кати пронеслась шальная, пугающая мысль: «Господи, и что я в нём нашла? Как умудрилась так быстро потерять голову?»

Она попыталась вызвать в памяти то тепло, ту искру, что заставляла сердце биться чаще, но наткнулась на пустоту. В сексе он, конечно, был неплох — техничен, настойчив, знал, как доставить удовольствие. Но сейчас, глядя на его безразличную физиономию, Катя с ужасом поняла, что даже это воспоминание вызывает лишь смутное раздражение. А во всём остальном? В быту, в разговорах, в поддержке? Там зияла звенящая пустота, которую она упорно не замечала.

Додумать она не успела. Палец пронзила пульсирующая боль, возвращая сознание в реальность. Катя опустила взгляд: кровь уже переполнила рану и тяжёлыми, густыми каплями срывалась вниз, оставляя на светлом ламинате жирные алые кляксы.

– Закроешь за собой? – бросил Вадим.

Он даже не взглянул на её руку. Не спросил, что случилось, почему она вскрикнула. Просто зевнул, прикрыв рот кулаком, потёр лицо и, не дожидаясь ответа, шаркающей походкой побрёл обратно в спальню. Его интересовал только сон. Или телефон. Но точно не она.

– Ага, – ответила Катя на автомате. Голос прозвучал глухо, словно чужой.

Этот короткий диалог стал последней каплей. Его равнодушие, его эгоизм и уверенность в том, что она всё равно всё сделает сама — закроет, уберёт, сбегает в магазин — откровенно бесили. Пелена не просто упала — она разбилась вдребезги.

Мозг мгновенно переключился в режим аварийного протокола, вытесняя эмоции холодным расчётом.

«Время. Рана. Работа».

В голове за секунду сформировался чёткий график первоочередных задач: промыть палец холодной водой, залить хлоргексидином, заклеить пластырем. Косметичку бросить в сумку как есть — накраситься можно и в лифте или в туалете офиса, пока Анна Павловна не видит. Помада? Чёрт с ней. Пусть пылится под диваном до вечера. В ящике рабочего стола лежит запасная, «рабочая лошадка», дешёвая и не такая стойкая, но на подобные форс-мажорные ситуации вполне годная. Терять ещё минуту на поиски сейчас — значит гарантированно получить дополнительные проблемы.

Катя метнулась в ванную, на ходу прижимая палец к губам. Спустя пять минут дверь квартиры хлопнула, и она выскочила на лестничную клетку, на ходу натягивая пальто и чувствуя, как внутри, под слоем спешки и адреналина, зреет тяжёлое, вязкое решение. Утро не просто не задалось. Оно разом перевернуло весь её мир, казавшийся таким благополучным и ярким.

***

– Ну и что это было?

Гера стоял, уперев узловатые кулаки в боки, и сверлил кота взглядом, полным ярости. Сдерживаться стоило титанических усилий; казалось, ещё немного — и из ушей домового повалит густой печной дым.

– Ты что творишь, лишенец? – прорычал он, делая шаг вперёд. – Какого сортирного беса ты хозяйке руку до крови искромсал? Пальцы ей попортил! Она, между прочим, ими по клавишам стучит, хлеб зарабатывает! Как она теперь на своём компутере работать станет, умник?

Кот даже ухом не повёл. Он, сидя на кухонном табурете и свесив хвост, с видом абсолютного равнодушия принялся умываться. Шершавый язык методично тёр чёрную шерсть на лапе, затем лапа поднималась к уху, натирая за ним с демонстративной, издевательской аккуратностью.

– Пустяковая царапина, – заявил Кузьма, прерывая процедуру лишь на секунду, чтобы избавиться от попавшей в пасть шерсти. – Царапина, Герасим. Кровь остановится, кожа заживёт. А ты сразу панику развёл, словно дом горит. Старый ты, нервный.

– Но зачем? Объясни мне! – Гера скрипнул зубами.

Кот прекратил умываться, медленно опустил лапу и уставился на домового своими жёлто-зелёными, бездонными глазами. В них отчётливо читалась насмешка.

– Поражаюсь я тебе, Герасим. Ты вроде не одну сотню лет живёшь, дух древний, а дальше своего носа, похожего на старую, сморщенную картофелину, не видишь.

– И чего это я не вижу? – вскипел домовой. Оскорбление попало в цель, задев профессиональную гордость. – Я очень хорошо вижу, что в дом пустили неблагодарное животное, не способное платить добром за добро. Хозяйка спешила так, что даже позавтракать не успела — волосы на бегу расчёсывала! Но про тебя, обормота, не забыла: корм насыпала, водички подлила!

Гера резко махнул рукой в сторону дальнего угла кухни. Там, на подстилке, стояли две миски. В одной виднелась налитая до краёв вода. Другая же, стараниями кота, сейчас ярко блестела первозданной пустотой. В ней даже намёка на крошки не осталось.

– Это да, – протянул Кузьма, лениво прищурившись. Его голос снова стал тягучим, довольным. – Заботливая попалась. Это хорошо. Маловато, конечно, насыпала — порция как для воробья, а не для благородного зверя. Но думаю, со временем мы ситуацию исправим.

– А ты ей за заботу кровь пустил, сволочь такая! – рявкнул Гера, не в силах больше терпеть этот цинизм. – Выходит, она тебе добра желает, а ты её когтями? Где совесть, шерстяное ты недоразумение?

Кот замер.

Изменения произошли мгновенно. Лёгкая, расслабленная поза исчезла. Кузьма медленно, с пугающей плавностью повернул голову к домовому. Вся его ленивая благостность слетела, как шелуха. Шерсть на загривке чуть приподнялась, уши развернулись вперёд, а глаза сузились, превратившись в две узкие щёлочки, в которых плескалась древняя, нечеловеческая сила.

– Ты и правда ничего не замечаешь странного, хранитель очага? – спросил кот.

Голос его изменился. Исчезли визгливые, дворовые нотки, исчезла наигранная лень. Теперь это был низкий, вибрирующий баритон, от которого по спине Геры пробежал холодок.

– Ты о чём? – растерянно пробормотал домовой, чувствуя, как гнев внутри сменяется смутной тревогой.

– О том, что происходит в твоём доме, Герасим. О том, что творится с твоей хозяйкой. И о том, почему я вынужден был пустить ей кровь.

Кузьма плавно, текуче спрыгнул с табурета и приблизил свою морду к самому лицу домового. Расстояние сократилось до критического. От кота пахло не только кормом, но и чем-то резким, грозовым, словно озоном после удара молнии.

Гера опешил. Он невольно отступил на полшага, быстро заморгал, не зная, что ответить и как вообще реагировать. Перед ним стоял не наглый котяра-матершинник, а кто-то другой. Кто-то, кто видел то, что ускользало от глаз хранителя. И это пугало больше, чем любая драка.

– Объяснись, Кузьма, – тихо, уже без прежней ярости потребовал домовой. – Если ты знаешь что-то, чего не знаю я… Говори.

Кот выдержал паузу, сверля Геру тяжёлым взглядом.

– Кровь — это не просто травма и боль, старый. Иногда это единственный способ снять морок. Чтобы человек смог увидеть то, что скрыто. Твоя хозяйка в опасности. И царапина, которую я ей оставил, — это ей не во вред. Это метка. Защита. Или предупреждение. Зависит от того, что именно прицепилось к ней и пьёт из неё силы. Прямо у тебя под носом, хранитель очага.

Гера почувствовал, как пол уходит из-под ног.

«Морок? Пьёт из хозяйки силы?»

Он вспомнил, как Катя в последнее время стала другой – раздражительной, болезненной и нервной. Как без причины сохли комнатные растения, как по ночам в квартире слышались странные шорохи, которые он списывал на трубы. Неужели он, хранитель, действительно прозевал беду?

– Что ты такое придумываешь… – прошептал он, но уверенности в голосе не было.

– То, что ты услышал, – отрезал Кузьма. – А теперь решай, Герасим. Будешь дальше ко мне цепляться, предъявляя за царапины, или наконец откроешь глаза и поможешь мне спасти и хозяйку, и этот дом? Потому что в одиночку я могу и не успеть.

– А что делать-то? – растерянно пробормотал Гера. Ярость сменилась липким страхом: если в доме завелась нечисть, которую он, хранитель, не разглядел, то грош ему цена.

Кузьма медленно повернул голову. В его глазах полыхнула такая ядовитая насмешка, что домовой невольно вжал голову в плечи.

– Сиамской кошке хер приделать, – отрезал кот с убийственной серьёзностью. – Вот и думай пока над этой задачей, стратег хренов. А я пока – помолчу и понаблюдаю.

Он развернулся и, не дожидаясь реакции, двинулся в большую комнату. Его походка изменилась: исчезла вальяжность домашнего питомца, уступив место текучей, бесшумной грации хищника. Каждое движение мышц под чёрной шерстью говорило о готовности к мгновенному броску. Кот шёл не просто так — он патрулировал территорию, словно тигр, вышедший на охоту.

Гера несколько секунд колебался, переминаясь с ноги на ногу. Гордость требовала остаться, послать наглого кота куда подальше и попробовать самому во всём разобраться. Но интуиция, та самая, что годами помогала ему хранить дом, вопила об обратном. Скрипнув зубами, домовой сжал кулаки и поспешил следом.

В большой комнате Кузьма одним прыжком взлетел на широкий подоконник. Устроился там, опустив голову на передние лапы и прикрыв глаза. Со стороны могло показаться, что кот просто дремлет, греясь в лучах утреннего солнца. Но Гера, затаившись в тени за тяжёлой бархатной шторой, не сомневался: Кузьма всё контролирует. Уши кота, чуть повёрнутые в сторону спальни, подрагивали, улавливая малейший шорох, а кончик хвоста нервно дёргался, выдавая внутреннее напряжение.

Прошло не менее получаса. Тишина в квартире давила, нарушаемая лишь тиканьем часов и гулом холодильника. Гера уже начал ёрзать от нетерпения, но тут дверь спальни наконец скрипнула.

На пороге возник Вадим. Всё такой же сонный, вялый, с отпечатком подушки на щеке и мутным, ко всему безразличным взглядом. Он постоял секунду, шумно почесал задницу, зевнул, не прикрывая рта, и прошлёпал босыми ногами в сторону ванной. Его движения были тяжёлыми, лишёнными энергии, словно он был чем-то болен и каждое действие давалось ему с великим трудом.

Через минуту в ванной зашумела вода, заглушая остальные звуки в квартире.

– Как давно сей добрый молодец подкатил свои бубенцы к нашей несравненной Катерине? – раздался голос Кузьмы.

Кот не шевельнулся, не открыл глаз, но в его тоне не было и намёка на праздность.

– Это ты о чём? – не сразу понял Гера, выглядывая из-за шторы. Мысли домового всё ещё путались между обидой на кота и тревогой за молодую хозяйку.

Кузьма приоткрыл один глаз. Щёлка зрачка быстро нашла домового и пронзила его холодным, оценивающим взглядом.

– Я спрашиваю, когда это вялое недоразумение поселилось в твоём доме? – уточнил кот, чеканя каждое слово. – Этот… «гость». Когда он заехал в квартиру, перетащив сюда весь свой небогатый скарб?

Гера замер. Слова кота ударили в сознание, словно молот.

– Так это он, что ли? – выдохнул домовой, чувствуя, как по спине бежит ледяной холод. Глаза расширились, мохнатые брови полезли на лоб. – Ах он… погань какая! Я-то думал… Я-то надеялся!

Он схватился за голову, теребя спутанные волосы. Как он мог прозевать? Как мог, хранитель очага, впустить в дом угрозу и даже не почуять её?

– Так как давно он здесь живёт? – повторил Кузьма, и в его голосе послышалось нетерпение.

– Да почитай с месяц уже, – ошарашенно произнёс Гера, голос его дрогнул. – А я радовался, дурак старый. Думал, наконец-то у Катюхи личная жизнь наладилась. Одиночество девку грызло, я же видел. А тут он появился — весь такой улыбчивый, вежливый, заботливый.

Гера начал загибать пальцы, перечисляя детали, которые теперь казались подозрительными:

– Поначалу-то он шёлковый был. Цветы дарил чуть не каждый день, конфеты заграничные, в золотых обёртках. Кате на работу звонил и голосом сладким заливался. И ночью… – домовой запнулся, покраснел до корней волос. – Ночью кровать так скрипела, что я думал, ножки отвалятся. Чуть ли не каждый вечер на прочность её испытывали. Мне даже сосед снизу, дед Митрофан, через трубу стучал, замечание делал. Мол, чего это у тебя, Герасим, молодые никак не угомонятся? Словно кошки в марте. Я ещё посмеивался тогда, гордился даже. Думал, любовь у них, страсть. А оно вон как…

Гера замолчал, тяжело дыша. В горле у него стоял ком. Воспоминания о первых днях Вадима теперь виделись как насквозь фальшивые, наигранные. Слишком много внимания, слишком много подарков, слишком много обещаний. Вадим старательно создавал видимость идеального кавалера, усыпляя бдительность. А стоило ему закрепиться в доме, как маска начала сползать. Цветы завяли, конфеты кончились, а на смену страсти пришла эта странная, липкая вялость, которая теперь исходила от Кати.

– Месяц, значит, – протянул Кузьма, и его хвост резко хлестнул по подоконнику. Кот медленно поднял голову, и в его глазах полыхнул зелёный огонь. – Вполне достаточно, чтобы пустить корни, опутать жертву и начать ею питаться. Твоя хозяйка не просто устала, старый. Из неё силы тянут. Медленно, аккуратно, чтобы не спугнуть. И я подозреваю, что этот «добрый молодец» — вовсе даже не человек. Или не совсем человек. Он паразит. Инкуб, эмпат, подменыш — суть одна. Он жрёт её жизненный сок, и, если не предпринять меры, достаточно быстро выпьет её до дна.

Гера почувствовал, как внутри закипает такая ярость, какой он не испытывал уже лет сто. Ярость на Вадима, на тварь, обманувшую его. И ярость на себя — за слепоту, за глупость, за то, что большой беде под видом счастья позволил проникнуть в дом.

– Что делать будем, Кузьма? – хрипло спросил он. – Говори. Я этому гаду сейчас устрою жизнь райскую! Я ему сейчас кипяточка в воду добавлю, чтобы он на собственной шкуре почуял моё к нему отношение!

– Это не сработает. Хотя твой подход к проблеме мне нравится, – заметил кот. – Нужно бить его по-настоящему, прямо в его тёмную сущность. Важно понять, что это за существо. Нужна конкретика, если ты понимаешь.

Домовой растерянно моргал, но в бой больше не рвался.

***

Вадим вышел из ванной комнаты только спустя сорок минут. Вода перестала шуметь гораздо раньше, и всё это время из-за двери не доносилось ни звука. Словно он просто стоял там в темноте и сырости, ожидая чего-то или прислушиваясь к чему-то. Что он делал там так долго, оставалось только гадать. Воздух вокруг него стал тяжелее, наполнившись странным запахом, похожим на прелые водоросли, выброшенные на берег водоёма со стоячей, затхлой водой.

С повязанным на поясе полотенцем, сырой и лохматый, он прошлёпал босыми ногами на кухню. Капли воды стекали с волос на плечи, падали на пол, оставляя на нём тёмные следы.

Вадим рывком открыл холодильник. Холодный свет упал на его лицо, сделав кожу восковой и безжизненной. Он что-то неразборчиво пробормотал себе под нос — звук походил на бульканье воды в засорившейся трубе — и начал вытаскивать продукты. Движения были резкими, жадными. Быстро, почти судорожно, он соорудил монструозный бутерброд: толстые ломти колбасы, пласты сыра, и всё это обильно, до стекающих белых потёков, залито майонезом.

Вадим впился в бутерброд зубами, отхватив добрую половину. Жевал тяжело, с влажным чавканьем, едва не давясь. Со стороны казалось, что он ничего не ел в течение нескольких дней.

Спустя некоторое время он двинулся в комнату, продолжая есть и обильно роняя хлебные крошки. И тут его взгляд наткнулся на следы на полу.

Кровь.

Несколько потемневших, уже подсохших клякс на светлом ламинате. Катина кровь.

Вадим мгновенно замер. Бутерброд застыл у рта, челюсть перестала двигаться. Он тупо, не мигая, уставился на пятна. Прошла секунда, другая, третья… Он простоял так не менее минуты, превратившись в статую. По его остекленевшим глазам невозможно было понять, о чём он думает. Зрачки расширились, заполнив радужку чёрной бездной, а лицо разгладилось, потеряв всякое выражение. Маска человека сползла, обнажив пугающе безжизненную пустоту.

Гере стало страшно. Это был древний, инстинктивный ужас. Шерсть на загривке у домового встала дыбом, а нутро, веками чувствовавшее пульс дома, завопило: «Чужой! Хищник! Смерть!»

Гера невольно вжался в стену, понимая, что перед ним не пьяный дебошир и не вороватый сожитель. Перед ним была сильная нечисть, тварь, искусно притворяющаяся человеком.

Вадим дёрнулся. Резко, словно марионетка, за ниточку которой потянул неумелый, криворукий кукловод. Бутерброд выскользнул из пальцев и шлёпнулся на пол, размазав майонез по ламинату. Но Вадим, похоже, этого даже не заметил.

Он упал на колени. Тяжело, глухо, не заботясь о том, что может больно удариться. Склонился над пятнами, приблизив лицо к самому полу. Его голова дёрнулась вбок, ноздри раздулись, жадно втягивая воздух. Он стал похож на уродливого, больного стригущим лишаём пса, почуявшего след. Кожа на лице пошла мелкой рябью, уши едва заметно заострились и прижались к черепу.

И вдруг он лизнул пятно на полу.

Язык, слишком длинный и шершавый, медленно прошёлся по засохшей крови. Вадим замер, смакуя вкус. Веки опустились, губы растянулись в гримасе болезненного, извращённого наслаждения. Из горла вырвался низкий, утробный звук, похожий на мурлыканье огромного, голодного зверя.

Тело Вадима содрогнулось. По мышцам прошла волна судорог, искажая пропорции. Руки и ноги начали расползаться в стороны, пальцы растопырились, а суставы выгнулись под невозможными углами. Казалось, он стоит на очень скользкой поверхности и тщетно пытается удержать равновесие. Его кости стали мягкими, текучими.

Когда живот коснулся пола, раздался сухой, тошнотворный треск. Суставы выворачивались с хрустом ломающихся веток. Руки изогнулись локтями вверх, предплечья вывернулись наружу. Ноги подогнулись, колени выгнулись назад, ступни распластались. Шея начала удлиняться, позвонки один за другим выпирали под кожей, щёлкая и растягиваясь, пока голова не задралась вверх на неестественно длинной, гибкой опоре.

Вадим перестал быть человеком. Теперь это было нечто ломаное, многоногое и текучее. Он напоминал уродливую каракатицу, слепленную из гнилых палок, слизи и тьмы, которая корчилась на полу, жадно втягивая ноздрями запах крови и готовясь к чему-то.

Гера зажал рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на тварь, в которую превратился «добрый молодец», и понимал: Кузьма был прав. Он впустил в дом смерть. И теперь эта смерть утратила терпение и ползает по полу, вынюхивая следы своей жертвы.

– Каков красавчик! – процедил Кузьма сквозь зубы.

Шёпот был тихим, но в напряжённой тишине комнаты чудище его услышало. Мгновенно. Его рыхлое, текучее тело вдруг сжалось, подобно тугой пружине. Конечности, выгнутые под безумными углами, впились когтями в ламинат, и тварь приподнялась, возвышаясь над полом горой скользкой плоти. Голова, больше похожая на уродливый нарост, дёрнулась и завертелась, выискивая источник звука. Широкие ноздри, похожие на жабры, с шумом втянули воздух, фильтруя запахи. Чёрные, выпученные, как у паука, глаза забегали из угла в угол, сканируя пространство с пугающей, неестественной скоростью.

Кот не стал таиться. Он спрыгнул с подоконника, приземлился на четыре лапы и замер, вперившись в чудище немигающим взглядом.

И тут Гера моргнул, не веря своим глазам. Ему показалось, словно Кузьма налился тяжестью и силой, а его силуэт стал крупнее, массивнее. Теперь перед тварью стоял не просто чёрный котяра, а нечто древнее, хищное и опасное. Плечи кота казались шире, а в позе читалась готовность сокрушить врага.

– И кто же это у нас здесь такой «красивый»? – голос Кузьмы прозвучал ровно, хоть в нём и чувствовалась дрожь напряжения. – Явно какая-то водная нечисть. От тебя тиной, гнилью и лягушками за версту разит.

Тварь, в глубине которой ещё теплились жалкие ошмётки личности Вадима, отреагировала мгновенно. Она недовольно защёлкала хитиновыми пластинами, из горла вырвалось низкое, булькающее урчание. Быстро, с пугающей ловкостью перебирая кривыми конечностями, чудище сместилось в центр комнаты, освобождая пространство для манёвра. Прижалось брюхом к полу, мышцы под скользкой шкурой перекатились буграми. Оно готовилось к броску. Ламинат под ним потемнел, покрываясь влагой.

– Где же Катя тебя подцепить умудрилась? – продолжил Кузьма, плавно смещаясь вбок и при этом не сводя глаз с врага. Его хвост нервно дёргался, выписывая в воздухе сложные фигуры. – На старом, гнилом болоте или в канализации откопала? Не поделишься? Любопытно так, что в кончике хвоста зудит.

Чудище замерло на долю секунды. Его пасть, усеянная мелкими, как иглы, зубами, вдруг расползлась в стороны, образуя жуткую пародию на улыбку. Слюна тягучей нитью капнула на пол.

– Хранитель… – прошелестело оно.

Голос был двойным: поверх булькающего рыка прорезался скрипучий, почти человеческий тембр Вадима, искажённый болью и ненавистью. Тварь говорила с трудом, словно слова обжигали ей глотку.

– Ты-то что здесь забыл, страж? Думал, я не учую тебя под этой облезлой кошачьей шкурой?

Гера вздрогнул, словно его ударили током. Он выглянул из-за шторы, глаза его расширились от изумления, брови полезли на лоб.

«Хранитель?»

Мысли в голове домового заметались, сбиваясь в хаотичный рой. Хранитель? Из тех самых, что следят за порядком на тонкой грани между Явью и Навью? Те, кто не пускает древнее зло в мир людей и возвращает заблудшие души обратно в тьму? О них слагали сказки, их именами пугали, и Гера всегда считал их выдумкой, байками, которые шепчут у печки, чтобы успокоить собственные страхи перед бездной.

«Хранители ушли, — говорили старики. — Мир стал слишком тесным для магии, люди разучились верить, и стражи растворились в тенях. Остались лишь легенды».

– Какой подкованный, – кот хищно оскалился. – Старый ты, хитрый. Но знаешь, что здесь говорят о таких, как ты?

Кузьма выдержал небольшую паузу и громко выдал:

– «На любую хитрую жопу всегда найдётся болт с левой резьбой»!