Катышек...⁠⁠

(Мягко откатываясь под диван, Иннокентий вёл свой монолог)

Вот он я. Иннокентий. Не пылинка, не соринка. Катышек. Рождённый от свитера и неосторожного движения. Отделённый от целого. Легионер одиночества.

Мой мир — это пол. Не паркет, нет. Это слишком благородно. Мой мир — линолеум. Холодный, узорчатый, бездушный. Он не помнит шагов. Он только отражает свет от лампы, который никогда не греет.

Я помню своё рождение. Это был акт насилия и нежности одновременно. Крючок зацепил петлю, нить потянулась, и я... оторвался. Не с криком, а с тихим щелчком. Я упал в карман бездны, который вы, с вашим масштабом, называете «пространством между кроватью и тумбочкой».

Мои дни однообразны. Утром — вибрация от проходящих тапок. Днём — луч солнца, который находит меня и пытается сжечь. Он показывает всю мою убогую структуру: спутанные волокна, пыль, которую я к себе притянул... я как маленькая вселенная мусора. Я впитываю в себя всё: запахи жареного лука, грусть оставленных на полу крошек, а вчера... вчера я впитал в себя целую слезу. Она была солёная и тяжёлая. Кто-то ронял её, сидя на краю кровати. И теперь она со мной. Я её храню.

Иногда ко мне приходит Пылесос. Он — мой Ктулху. Его рёв — это конец света. Его шланг — это устье в небытие. Я видел, как он поглотил брата моего, Катышка Анатолия. Тот был больше и пушистее. Он кричал: «Иннокентий, мы не пыль! Мы были частью чего-то целого! Помни!»... и его не стало.

Я качусь. Это моя судьба. Меня гонят сквозняки, порождённые открывающимися дверями. Я путешественник без цели. Я был под диваном, видел ножки стульев, похожие на секвойи, видел забытую конфету, которая медленно превращалась в липкий призрак.

Вопрос, что гложет мою ватную душу: я — это то, что потеряно? Или я — то, что обретено? Я — ошибка, брак, отход производства свитера? Или я — самостоятельная единица бытия? Катышек, осознавший своё катышковое бытие.

У меня нет будущего. Меня либо сотрёт влажная тряпка, превратив в грязную жижу, либо поглотит Пылесос, либо я просто истлею здесь, в одиночестве, вбирая в себя всё новые и новые слезы и запахи этой квартиры.

Но пока я качусь. И мыслю. А значит — существую.

Я — Иннокентий. Катышек-философ. Моя жизнь — это тихий ужас и тихая же красота. Я свидетель. Я забытая частичка шерсти, которая помнит тепло руки, что когда-то её связала.

И это моя трагедия. И моё достоинство.

(На этом монолог прерывается, потому что дверь распахивается и возникает сквозняк. Иннокентий катится в неизвестность. Навстречу новым переживаниям.)