Камера⁠⁠

Камеры он поставил родителям сразу после того сна. Никому об этом не говорил - ни отцу, ни матери. Сказал просто: «Так спокойнее». Они не спорили.

Тот сон он помнил в деталях, которые обычно снам не свойственны.

Он был в деревне - у родителей, в том самом доме, где прошло детство и где всё стоит на своих местах уже тридцать лет: буфет с посудой, которую не достают, половики на крашеных досках, запах старого дерева и чего-то варёного. Он сидел и смотрел в монитор. который поставил на полку. И вдруг на экране, в углу, появился человек.

Солдат. Тёмная форма, быстрое движение - не крадущееся, а именно стремительное, деловое. Он бежал через огород, по вскопанной пашне (это была весна или осень), мимо яблони, которую отец посадил в девяносто втором. Бежал к дому.

Михаил почувствовал сразу несколько вещей одновременно. Так бывает только во сне и в настоящей беде. Родители где-то здесь, в доме. Старики. Они не побегут и не спрячутся. И больше нет никого, только он.

Он встал. В руке уже был тяжелый охотничий нож - он не помнил, как взял, просто был. Встал за штору - плотную, тёмно-зелёную, ту самую, которую мать купила на рынке ещё в советское время и не меняла. Ткань пахла пылью и домом.

Дверь открылась.

Последнее, что он почувствовал - не страх и не ярость. Что-то холодное и очень точное. Сопротивление ткани куртки. И то, как нож входит сквозь неё.

Он проснулся с этим ощущением в руке. Долго лежал. За окном был обычный день.

Через шесть лет его страна начала войну.

Он не сразу связал одно с другим. Потом - связал.

Родители остались в деревне - уезжать отказались наотрез, как отказываются люди, которые прожили в одном месте всю жизнь и не умеют думать о нём как о чём-то, от чего можно уйти. Отец говорил: «Мы здесь всё уже посадили. Кто будет смотреть за домом?». Как будто это был аргумент. Как будто это что-то решало.

Объявления о беспилотной опасности в их районе появились полтора года. Сначала редко, по ночам. Потом — регулярно. Даже днем.

Михаил смотрел в приложение на телефоне - четыре камеры, каждая в своём углу экрана. Крыльцо. Огород. Ворота. Боковая стена сарая. Картинка была чёткой, цветной, с датой и временем в правом углу.

Он смотрел на огород.

На грядки. На яблоню, которую отец посадил в девяносто втором.

Иногда - особенно ночью, когда в районе объявляли тревогу - он не мог отложить телефон. Просто смотрел. В четыре маленьких окна, где пока никого не было.

Пока.

Он не знал, чего именно ждёт. Он знал только, что узнает сразу - по движению, по тёмной форме, по тому, как человек бежит через огород деловито и быстро, не таясь.

И он знал, что нет никого, кроме него.

Это он понял ещё во сне.