Город богов. Дорога на Лхасу⁠⁠

Глава 12

Перед Терентием сидел небольшой зверь, похожий на лису. Но взгляд его был разумен. Животное пристально и оценивающе смотрело на Чернозипунникова своими круглыми жёлтыми глазами. Терентию даже на секунду показалось, что он сейчас что‑то спросит у него.

— Тебе чего надо? — беря себя в руки, прошипел Чернозипунников. — А ну брысь отсюда!

Зверь продолжал сидеть, вперив в Терентия взгляд, от которого у Чернозипунникова побежали мурашки. Звери же не выдерживают взгляда людей, а этот… А может, это не зверь?

— Ты кто? — осипшим голосом спросил Терентий. — Чего тебе надо?

Если бы этот странный зверь вдруг заговорил, то Чернозипунников бы не удивился.

Но тот сидел в свете фонаря и молча смотрел на человека. И только когда Терентий сделал к нему несколько шагов, он нехотя отошёл. Чернозипунников решил идти в наступление до конца. Он нащупал на земле булыжник и швырнул в зверя. Тот отошёл ещё, тихо издав какую‑то жуткую смесь из лая и воя. Терентий с удовольствием бы пальнул из винтовки, но боязнь переполошить весь лагерь удержала его от такого необдуманного поступка.

Ещё несколько камней таки прогнали не то лису, не то ещё кого‑то. Через час Терентия сменил заспанный Мухин.

Когда рассвело и лагерь поднялся, готовясь к дороге, выяснилось, что один из мешков с продуктами был погрызен.

— Тибетская лиса, — сказал Джампа, выслушав рассказ Терентия. — Они тебя дурачили. Одна отвлекала, а вторая крупу таскала из мешка.

Все рассмеялись, а незадачливый Терентий покраснел от злости.

— Вот гады! То‑то она свои зенки пялила… У наших лисиц нет таких.

— Да, взгляд у них почти человеческий. Есть легенда, что боги превратили одного вора в тибетскую лису.

Отряд собрался и, надев бекеши, продолжил спуск с горы прямо в густой утренний холодный туман.

— Спустимся в долину — будет тепло, — говорил Джампа.

Отряд шагал за проводником, ёжась от утренней прохлады. Около небольшого щелястого холма путники снова увидели тибетских лисиц. Взобравшись на камни, они уселись, уставившись на путников своими жёлтыми, как мёд, глазами.

— Я вам! — Чернозипунников погрозил им кулаком.

— Ты, Терентий, у них уже за своего, раз харчами их снабжаешь, — сказал Мухин, вызвав смех всей группы.

На привале Беляев достал из планшета карту, сверяя маршрут.

— Через сколько мы будем в Кашгаре?

— Через два дня, — отозвался Джампа. — Скоро спустимся с горы, и два дня идём по степи к Кашгару. Там отдыхаем, пополняем запасы и на Яркенд. Дорога дальняя…

— Лишь бы не казённый дом, — усмехнулся Подкова.

С момента расставания с Каджиком он стал ещё более молчаливым, и лишь балагур Мухин мог его разговорить, да и то ненадолго.

— Что, брат Вадим, тужишь по другу? — участливо спрашивал он, шагая рядом с Подковой и поправляя свою кубанку. — Я тоже, когда в Таврии рейд был по тылам белых, с другом попрощался — с раненым, долго искал. А потом, представляешь, привозят нам в часть кино, смотрю — мать честная, да это Лёнька Куделин!

В двадцать третьем свиделись, рассказал, что лежал в палате с режиссёром одним, ну тот и уговорил его в кинематографии сняться. Так теперь, говорит, снимают про восстание на броненосце «Потёмкин», и он там чуть не в главной роли.

— Вот из Тибета вернёмся, Нахим Иосифович тоже про нас кино снимет там.

— Ох и балаболка ты, Васька, — криво усмехался Подкова.

Горы, оставшиеся за спиной, становились всё меньше и меньше, а впереди до горизонта простирались небольшие холмы, перелески и овраги. Джампа уверенно вёл экспедицию, делая небольшие привалы. На ночлег остановились возле небольшого ручья, поросшего осокой. Беляев критически посмотрел на свой отряд и громко сказал:

— Внешний вид у нас, товарищи, не ахти. Выглядим как бродяги с большой дороги, а не как экспедиция из РСФСР. В Кашгаре нас на смех поднимут. А потому объявляю сегодня банный день, а точнее — вечер. Мухин и Подкова — к ручью за камнями, Терентий, займись мулами и ослами, Нахим и Игорь Карлович, собирайте топливо, Лиза и Матвей, займитесь обедом, ну а мы с Джампой разбиваем лагерь.

Отряд послушно приступил к работе. Вскоре запылал костёр, а видавшие виды палатки подставили свои вылинявшие бока вечернему солнцу.

Василий и Мухин притащили от ручья целую кучу круглых, обтёсанных водой камней для бани.

Терентий перегородил русло ручья ветками и землёй, и, когда образовалась небольшая плотина, напоил ослов и мулов, после чего принялся счищать с них грязь. Запылал ещё один костёр — тот, который нагреет булыжники и будет печкой‑каменкой. Вскоре над нагретыми камнями разбили палатку, выстлали землю травой — и баня была готова.

— Эх, жалко, берёзок тут нет, — огорчённо сказал Беляев.

Игорь Карлович протянул Петру длинный пучок какой‑то пахучей травы.

— Берёзы нет, но вот это тоже хорошо.

Лиза, резавшая овощи, отвернулась. Все начали раздеваться, чтобы зайти в палатку.

— Джампа, а ты что же? — удивился Беляев.

Проводник отрицательно помотал головой.

— Кто моется, тот смывает с себя удачу.

— Ну как знаешь.

Ульфсон, скинувший с себя брюки, пиджак и оставшийся лишь в одной шляпе, походил на огромный гриб. Он заметил:

— В традициях многих народов не принято мыться: Африка, Крайний Север или, например, кочевые народы, типа монголов.

Он скинул шляпу и закончил:

— Но мы‑то не монголы, мы — русские люди, поэтому сейчас мы устроим тут маленькие Сандуны!

Матвей последним скинул одежду и, зябко подёргивая плечами, вошёл в палатку, где вокруг каменки, будто это было какое‑то божество, вытянув руки, стояли голые и смеющиеся мужчины. Они перестали разговаривать и уставились на оробевшего мальчишку.

— Да, паря, потрепала тебя жизнь, — сказал Терентий.

Всё тело у Матвея было в синяках, ссадинах и кровоподтёках — заживших и совсем свежих, полученных им несколько дней назад. На бедре Матвея отчётливо виднелся ожог в виде круга, разделённого линией.

— Что это у тебя? — спросил Василий.

— Когда в рабство баю продали, тавро поставили, — пробурчал Матвей.

— Вот же суки, — с дрожью в голосе сказал Подкова. — Я бы пристрелил за такое.

— Ничего, — отозвался Нахим. — Найдём этого феодала, придёт время — все его клейма у него на шее окажутся.

Он переминался с ноги на ногу, подслеповато щурил свои глаза без пенсне, расчёсывая своё худое костлявое тело.

Беляев вылил ковш воды на каменку. Ахнув и злобно зашипев, она выпустила такие клубы пара, что людей не стало видно.

— Ай, хорошо, — блаженно говорил Мухин, хлеща себя и Матвея веником из травы. — Отмоем тебя, Мотька, и болячку твою соскребём.

— А я вот как у тебя хочу, — осмелев, сказал мальчик, показывая на пороховую татуировку Мухина «За власть Советов».

— Сделаем, — заговорщически прошептал Василий. — Только не говори никому!

Джампа неодобрительно качал полуседой головой, видя, как из палатки выбрались распаренные и довольные русские.

Лиза тем временем накрыла на стол, разложила по котелкам горячую кашу.

— Ну что, после баньки бы не худо и по маленькой, — подмигнул Чернозипунников, доставая из своего мешка стеклянную фляжку.

Утром отряд уже привычно собрал вещи и двинулся дальше. Отдохнувшие мулы и ослы мерно несли свою ношу, иногда заигрывая и кусая друг дружку.

Беляев и Фейгельман шли позади всех, тихо разговаривая.

— Ну что, Нахим, вроде пока всё идёт более‑менее штатно и по плану, — говорил Пётр, глядя на тащившиеся впереди повозки. — Люди обтесались, даже Мухин с Чернозипунниковым меньше ругаться стали.

— И чего спорят? — посмеиваясь, сказал Нахим. — Вроде оба кавалеристы, оба с боевым прошлым.

Он стал серьёзным.

— Насчёт Джампы у меня мысль ещё есть.

— А что? — удивился Беляев. — Вроде дело своё делает.

— Это да, — согласился Фейгельман. — Но он один. Мало ли что с ним может случиться в дороге: заболеет, сбежит или ещё что. И останемся мы без проводника. Предлагаю в Кашгаре нанять ещё одного, а лучше двух.

Через два дня отряд заехал в Кашгар. Путники, уже не удивляясь, рассматривали очередной азиатский городишко, затерянный в степи и живущий своей неспешной и сонной жизнью в любое время и при любом строе. Домики из саманного кирпича, заборы, арыки. Смуглые, желтолицые жители с любопытством посматривали на путников своими щёлочками глаз.

Путники остановились на каком‑то постоялом дворе, очень похожем на тот, в котором они были в Торугарте.

— А что, Джампа, — спросил Беляев, — не поможешь ли ты найти нам тут ещё пару проводников?

Джампа посопел, поправляя свой малахай искалеченной трёхпалой рукой.

— От Кашгара до Яркенда десять дней пути по пустыне Белькум. Гиблое место. Много людей там исчезло. Местные не ходят там.

Пётр достал карту, рассматривая маршрут.

— А если в обход, через горы?

Джампа откусил большой кусок баранины, принесённой хозяином постоялого двора — пожилым уйгуром в широких шароварах.

— А если в обход, товарищ Петров, то вдвое дольше и вдвое дороже выйдет.

— В общем, витязь на распутье, — подытожил Беляев. — Предлагаю всё же через пустыню. Ведь ты, Джампа, человек бывалый, с тобой мы не пропадём. Попытайся всё же отыскать ещё кого‑то. Заплатим золотом.

— Хорошо.

Джампа о чём‑то поговорил с хозяином и, натянув шапку, уехал, взяв одного из ослов.

К столу подошла дочь хозяина — совсем молодая девушка с двумя косами, в которые были вплетены цветные шнурки с кистями. Одета она была так же, как и хозяин, — в меховой жилет с опушкой и шаровары, подвязанные у щиколоток ремешками. Она поставила перед путниками кувшин с горячим бульоном и молча ушла.

— Такая молодая, а уже двое детей, — заметил Ульфсон.

— Как вы догадались? — удивились все.

— По обычаям уйгурских женщин две косы разрешено заплетать только тем, у кого есть не менее двух детей.

— Ну, голова вы у нас, — уважительно сказал Мухин.

— Зато я саблей, как вы, Василий, рубить не умею, — скромно отозвался Игорь Карлович.

Джампа вместе с новым проводником приехали к вечеру.

— Это Мавлан, — сказал Джампа, показывая на проводника. — Русский не знает, но знает местность, по которой пойдём, ещё лучше меня. Но доведёт вас только до хребта Аркатаг. В сам Тибет он не пойдёт.

— Сгодится, — согласился Беляев. — В самом Тибете, когда узнают, кто мы и к кому, у нас найдутся провожатые.

Мавлан был молод и красив. Правильные черты лица и резко очерченные скулы делали его похожим не на монгола или уйгура, а на римлянина. Чёрные, как южная ночь, глаза обжигали. Даже дочь хозяина, которая не смотрела гостям в лицо, дичась их, вдруг вздрогнула и повела плечами.

— Спроси его, сколько он хочет за услугу денег и что нужно в дорогу по пустыне.

Мавлан заговорил, указывая на ослов и мулов:

— Нужны верблюды. Каждому путнику — по верблюду. Купите их у него.

Нахим горестно закряхтел, подсчитывая баснословную сумму за десять верблюдов и вознаграждение для Мавлана.

Мавлан и Джампа уехали и к вечеру вернулись, ведя вереницу двугорбых кораблей пустыни.

— Сильные, выносливые бактрианы, — переводил Джампа похвалы Мавлана. — На них поместятся и ваши вещи, и вы сами.

Чернозипунников придирчиво осмотрел все десять верблюдов, нашёл у одного зажившую рану, ещё у троих — проплешины и слезящиеся глаза.

— Эй, паря, уступай! Это не дело — пять тысяч золотом за таких доходяг, верно, Нахим Иосифович?

Но Мавлан не собирался уступать ни монеты. В отличие от флегматичного Джампы, он оказался вспыльчив и горяч. Он громко говорил, жестикулируя и показывая то на деньги в руках Нахима, то на верблюдов.

Пока они спорили, Лиза с опаской подошла к одному из них. А вдруг плюнёт?

— Погладь его, — сказал Джампа. — Они это очень любят.

Лиза дотронулась до густой пыльной рыжей шерсти животного, и верблюд от удовольствия замотал головой.

Лиза тихонько засмеялась и достала из кармана яблоко, намереваясь покормить и окончательно подружиться с кораблём пустыни, но Джампа вовремя остановил её:

— Нельзя так, Лиза. Пальцы откусит! Это не лошадь!

Пришлось положить яблоко на землю. Лиза вдруг обратила внимание, как Мавлан смолк, рассматривая и прожигая её своими горящими глазами. Лиза закашлялась и покраснела.

Уступив несколько монет за верблюдов, Мавлан приказал готовиться к переходу к завтрашнему утру и, ещё раз взглянув на Лизу, исчез. Лиза поёжилась.

Матвей, тоже видевший это, ревниво спросил:

— Чего это этот монгол на тебя так смотрел?

Мотя уже привык к новой компании, осмелел и уже не прятался за Лизу. Теперь он относился к ней как к старшей, чересчур заботливой сестре, которую можно не слушать и которая всё равно не накажет.

— Вот скажу Васе, он ему даст.

Лиза выпрямилась и отошла от верблюда.

— Этого ещё не хватало!

Мотя простодушно отозвался:

— Вася тебя любит, и этот хлыст тоже шары выкатил.

Лиза несильно стукнула Мотю по стриженному после бани затылку:

— Чего болтаешь?

Мотя ловко увернулся, показал Лизе язык и скрылся в доме.

Лиза присела на скамеечку и задумалась. С Мухиным они действительно очень сблизились во время похода. Василий обучал её стрелять, рубить шашкой, а Лиза во время привалов, когда выпадало свободное время, пересказывала им с Матвеем по памяти «Капитанскую дочку» и «Последний из могикан». Рассказы из жизни и борьбы индейцев североамериканских штатов особенно впечатляли Василия и Мотю. Бывало, что, едва дослушав повествование Лизы, они бросались в траву и начинали со смехом бороться, изображая из себя Магуа и Ункаса. Лиза, стараясь казаться строгой, кричала:

— Вася! Ну ладно Мотя — ребёнок, но ты‑то! Фронтовик!

Иногда Мухин, когда рядом никого не было, специально, чтобы посердить Лизу, начинал полушутя, полусерьёзно мечтать:

— Вот вернёмся мы, Лизавета, поженимся, Мотьку усыновим, уедем в Армавир, к бабке моей.

Лиза незаметно вздыхала. Ну как сказать Васе, что она не просто медсестра в одной из московских больниц, а ещё и сотрудник ГПУ, у которого, помимо своих медицинских обязанностей, есть ещё дела? Говорить об этом ей было строжайше запрещено.

(продолжение следует)