Глава 22⁠⁠

- Ну ты и орал ночью, - сказал Буковски.

Я вяло попивал чай. Есть не хотелось.

- Мне снилось, как бабы, которых я трахал, отрезают мне яйца.

- Риск всегда есть.

- Да уж...

- Бросишь теперь их трахать?

- Держи карман шире!

Тело ныло, будто меня и правда всю ночь пинали. Меня тошнило от мира, тошнило от самого себя - от существования чего-либо. Было время, когда я легко попадал во власть романтических идеалов. Тогда мне начинало казаться, что у мира есть цель, реализации которой я активно способствую. Но надолго меня не хватало. Я ввязывался в отчаянную борьбу с чувством, что все вокруг яйца выеденного не стоит. Постепенно абсурд существования победил. Я укрепился во мнении, что предметы и люди вокруг хаотично-бессмысленны. Но в этом бессмысленном хаосе можно хотя бы с комфортом устроиться, решил я. Так у меня появились материальные цели - ипотека и все такое. Амбициозным я так и не стал, однако на то, чтобы урвать от мира скромную долю радостей, запала было достаточно. Говна тоже хлебнуть пришлось, потому и о радостях вспоминаю со словом "скромно", но все-таки. А после мне просто-напросто повезло. Сперва с квартирой, а после с призраком культового писателя, благодаря которому мою постель опробовали десятки женщин. И после сегодняшнего ночного кошмара я вроде как должен радоваться, что все у меня в порядке. Но я внезапно прыгнул на другой уровень. Признаться, так я на эту жизнь еще не смотрел...

- Эй, приятель! О чем задумался?

Буковски пил свою любимую водочку, развалившись в кресле.

- Да знаешь, Бук... Я ведь, если подумать, до сегодняшней ночи был приверженцем позитивного абсурдизма. Это такое состояние, когда ты видишь всю эту жизнь бессмысленной, но не страдаешь от этого, а, напротив, берешь от нее максимум удовольствий. И я не про гедонизм, удовольствия могут быть в том числе интеллектуальные и духовные. По факту, ты можешь верить в какую угодно херню, только бы меньше страдать и больше кайфовать. Но сегодня все изменилось.

- Жизнь меняется, когда яйца на волоске висят. Пусть даже это всего лишь сон.

- Да в том-то и дело, что это как будто не так уж важно. Я вдруг подумал, что жизнь в страданиях ничем не хуже любой другой жизни.

- Это ты круто ввернул.

- Я знаю, что это звучит абсурдно, но, в сущности, мое положение в этом мире равносильно любому другому. Да, я могу печалиться или недомогать, но эти страдания являются моим уникальным опытом, который ничуть не менее значим, чем положительные моменты. Отрежь мне те бабы яйца, я бы просто иначе распределил свое время, находя удовольствия и страдания в других вещах, проживая другой уникальный и равноценный любой другой жизни опыт, понимаешь?

- Наверное, это так, приятель, но я все же, пока был жив, предпочитал бухать, писать и трахать красивых баб. Впрочем, трахать мне доводилось всяких. И я не уверен, что все это равноценный опыт.

- Ха-ха! А знаешь, мне, наверное, стоит сходить туда, откуда я очень долго хотел сбежать.

- Я думал, ты не сидел.

- Да я про родственников. Загляну-ка я к матери и сестре. Умозрительные проблемы, знаешь ли, могут ввести в заблуждение. А вот реальный треш быстро приводит в чувство. Может, окажется, что я просто зажрался, и все мои рассуждения о равноценном опыте - просто говно галимое. Пожалуй, прямо сейчас и двину.

Я надел свитер и пуховик. Буковски лениво за мной следил.

- Как знаешь, - сказал он мне. - Кстати, что означает "треш"?