"Дурка". Часть одиннадцатая
Но я пою эту песню для одного человека. Человека, который давится слезами, но я знаю, что ни одна из них не сорвется с ресниц
© Гектор Шульц
Часть первая.
Часть вторая.
Часть третья.
Часть четвертая.
Часть пятая.
Часть шестая.
Часть седьмая.
Часть восьмая.
Часть девятая.
Часть десятая.
Часть одиннадцатая.
Когда Жора ушел из туалета, я прислонился к стене и достал пачку сигарет. Затем чиркнул зажигалкой и жадно затянулся. Горло обожгло горьким дымом, но я сдержал кашель и облегченно выдохнул. Затем повернулся к Насте и криво улыбнулся.
- Не позволяй им так обращаться с тобой. Никогда.
- Я расскажу все Саше, Иван Алексеевич. Он придет… - я вздохнул и покачал головой.
- Не придет твой Саша, Насть. Смирись уже с этим. Чем быстрее ты поймешь, тем быстрее выйдешь из этой дыры. И я очень надеюсь, что больше ты сюда не вернешься.
- А вы… сделали бы то, о чем говорили?
- Не знаю, - честно ответил я, стряхивая пепел в ведро у батареи. – Я просто хотел, чтобы он одумался.
- Спасибо, Иван Алексеевич, - тихо ответила Настя, по привычке теребя халат. – Можно сигарету?
- Нужно, - кивнул я, протягивая ей пачку. В туалет заглянул заспанный Азамат.
- Вань, а чего Жора вылетел отсюда, как в жопу ужаленный?
- К острому вызвали, наверное, - пожал я плечами и переглянулся с Настей. Девушка смущенно покраснела и потупила глаза.
- А, ну и ладно, - хмыкнул татарин и махнул мне рукой. – Пошли. Надо к обходу готовиться. Скоро смена придет.
После летучки я немного задержался в кабинете Миловановой, которая привычно опросила меня насчет поведения больных ночью. Она давно привыкла, что я никогда не сплю, и доверяла моим словам так же, как словам медсестер. Однако, после того, как я переоделся и вышел на улицу, то увидел, что за забором меня ждут.
Опухший Жора, нахмурившийся Артур и еще трое незнакомых мне крепких мужиков. Вздохнув, я спокойно пошел вперед, понимая, что никакого замеса сейчас не будет. Просто Жоре жизненно необходимо восстановить статус-кво.
- Отойдем? Разговор есть, - коротко бросил Жора. Я кивнул и, достав сигареты, направился за ним. Идти пришлось недолго, в ближайший лесок. Грузин почесал бровь и, хмыкнув, склонил голову, смотря на меня. – Ну, что решать будем, Вано?
- О чем речь, Жор? – устало спросил я. – К чему это представление.
- Ты нас ща типа клоунами назвал? – напрягся один из незнакомцев.
- В цирке так-то и другие профессии есть. Гимнасты, силачи, дрессировщики, - равнодушно ответил я. Страха не было. Только привычная усталость. – Хотел бы назвать, назвал.
- Не скаль зубы, Вано, - поморщился Жора, подняв руку. Сопящий мужик отошел в сторону. – Спросить хочу тебя.
- Спрашивай.
- Ты реально к Папаяннису пойдешь?
- Нет, - мотнул я головой. – Но найду другие способы. От слов своих не отказываюсь. Я всегда считал тебя достойным человеком. А то, что случилось сегодня, заставило меня разочароваться.
- Вали этого гондона, Георгий, - зевнул еще один. – Хули он тут умными словами разбрасывается.
- Ша, Гиз, - рыкнул Жора, заставив мужика заткнуться.
- Чо ты о делах наших знаешь? – зло спросил Артур. Я проигнорировал его вопрос и чиркнул зажигалкой.
- Ничего.
- На понт брал? – рассмеялся тот, кого Жора назвал Гизом.
- Короче, Вано. Расклад такой. Если ты знаешь что-то и кому-то об этом растреплешь, тебе жизни спокойной не видать, - ответил грузин, почесав нос. – Мамой клянусь.
- Ваши дела меня не касаются. А вот отделение, в котором я работаю, еще как касается. Ты что думаешь, больные такие дураки? Что они забудут все, что с ними происходило? Будут и те, кто все запомнят. А правда рано или поздно всплывает наружу. Я не хочу быть к этому причастен.
- Забздел, малой. Очко играет, - заржали двое других незнакомцев. Но Жора остался серьезен.
- Я свалю через год и забуду о дурке, как о дурном сне. Что будет дальше, оставлю на твоей совести. Это твоя жизнь и твой выбор.
- Складно чешешь, - буркнул Артур. – Почем нам знать, что не пиздишь?
- За трепло никогда не предъявляли. А если предъявляешь, обоснуй, - дерзко ответил я и сам подивился, откуда хватило смелости. Я стоял один, против пяти здоровых мужиков в глухом лесу, и вел себя слишком уж странно. Но осознание пришло и ответ был коротким и понятным. Я просто устал. Устал молчать, устал наблюдать, устал закрывать глаза.
- Короче, пустой кипиш развели, - сплюнул на снег один из мужиков. Жора согласно кивнул и в его глазах мелькнуло презрение. – Нихуя он ничего не сделает. Обычный пиздюк с района с гонором. Пошли уже.
- Погнали, - согласно кивнули остальные и медленно направились в сторону дороги. Жора чуть подумал и, поравнявшись со мной, скупо обронил.
- Ты меня услышал, Вано. Не провоцируй.
- Ты меня тоже услышал. Хороших выходных, - хмыкнул я. Затем, проводив их взглядом, вытащил сигареты и зажигалку. Руки с непривычки тряслись от переизбытка адреналина, но в груди тлела и гордость. И пусть, что топливом для этого послужили мои остатки человечности.
Вечером я рассказал о событиях смены Никки. Но не для того, чтобы пожаловаться. Мне просто нужно было с кем-нибудь этим поделиться. И Никки поступила мудро. Она не стала ругать, давать какие-то советы или смеяться. Просто обняла меня, пока мы прогуливались по центральному парку и тихо сказала:
- Ты все сделал правильно, Вань.
- Думаешь?
- Конечно. Ты заступился за эту бедную Настю, не дал её сломать и выстоял против гопоты. Ты все сделал правильно. Помнишь, Настя сказала, что ты стал, как они? Это тебя сломало. Как сломало раньше, сделав тебя жестким. Но человек в тебе не умер. Так просто его не убить. И ты понял это. Осознал.
- Спасибо, солнце, - вздохнул я. – Только на душе все равно паршиво.
- Ты столкнулся с грязью и не сделал все то, что хотел, - понимающе улыбнулась Никки. Я ехидно улыбнулся и чмокнул её в губы.
- И откуда ты такая умная взялась?
- Из мамы. Папа постарался, - съязвила она и посерьезнела. – Ты хочешь быть журналистом. А журналисты с таким каждый раз сталкиваются. За правду нужно бороться, какой бы горькой она ни была.
- Тоже верно, - кивнул я, задумчиво смотря вперед.
- Ты уже готовишься?
- К чему?
- К вступительным экзаменам, глупый, - рассмеялась Никки. Я покраснел и глупо улыбнулся. – Понятно. И когда собираешься?
- Завтра.
- Обещаешь?
- А ты будешь мне помогать?
- Да я с тебя, родной, не слезу теперь. Надоело одной в универ гонять. Так хоть компания будет, - ответила она и прижалась к моему плечу. – Значит, завтра. А сегодня, что будем делать?
- У меня много планов на сегодняшний вечер, - улыбнулся я. Никки усмехнулась и, привстав на цыпочки, поцеловала меня.
Мы медленно шли по парку, негромко болтали, обсуждая новый альбом Наташкиных любимцев, или просто сплетничали о друзьях. Пусть эта смена была тяжелой, но на душе в кои то веки стало радостно. Я улыбнулся, подумав о Насте. Если до Жоры дошло, то она наконец-то будет спать спокойно по ночам и перестанет бояться тихого шепота соседей по палате, которые, как заведенные, повторяют одну и ту же пугающую фразу. «Волк идет. Волк проснулся».
Глава девятая. Колыбельная.
В феврале выписали Станислава. И пусть для остальных сотрудников больницы это было рядовое событие, я не мог не порадоваться за обожженного паренька, который хоть немного, но все же победил своих демонов. В день выписки за ним пришла бабушка и так совпало, что была моя смена.
Стас аккуратно собрал нехитрые личные вещи в пакет, рассеянно улыбнулся Мякишу, который о чем-то шептался с бабушкой, а потом, смущаясь, подошел ко мне. Но и одного взгляда хватило, чтобы понять, что Стас еще далеко от окончательного исцеления. В глазах та же боль, а речь сбивчивая и ломкая.
- Я хотел с вами попрощаться, Иван Алексеевич, - смущенно протянул он, теребя край черной рубашки, которую ему принесла бабушка. – Спасибо вам.
- Да мне-то за что, Стас, - улыбнулся я. – Я просто свою работу делал.
- Делали хорошо. И… музыку мне давали. Она мне очень помогла.
- Верю, - кивнул я и, чуть подумав, добавил. – Подожди. Сейчас вернусь.
Вернулся я через пять минут. Всего-то надо было сбегать в раздевалку, где в рюкзаке лежал мой плеер и несколько дисков. Взяв один из них, я снова улыбнулся и бегом помчался обратно в отделение. Стас удивленно приоткрыл рот, когда я протянул ему диск, и с опаской взял его в руки.
- Бери, бери. Это подарок, - подбодрил я. – Если уж музыка тебе помогла, то и дальше будет помогать.
- Lacrimas Profundere, - прочитал он название группы на обложке. – Это же та самая…
- Ага. Я тебе её в первый раз дал послушать. Ты под нее всегда быстро засыпал.
- А вам не жалко? – покраснел он.
- Нисколько, - уверил его я. – Бери. Это подарок. Найдешь, где послушать.
- Lacrimas Profundere, - повторил Стас, разглядывая обложку. – Название красивое. А как переводится?
- Это латынь. Что-то вроде «слезы прольются».
- Красиво, - улыбнулся Стас. – И очень подходяще для музыки. Спасибо, Иван Алексеевич. Вы… другой.
- В смысле? – нахмурился я, не понимая, куда он клонит.
- Другой. Не такой, как Георгий Ираклиевич, или Артур…
- Это радует, - перебил его я. Стас чуть помялся и снова покраснел.
- Иван Алексеевич, а там… ну, снаружи, такие, как вы, есть?
- Таких, как я, там много. Сам убедишься, - улыбнулся я. Но Стас мотнул головой и указал пальцем на подарок. – А! Понял. Тех, кто такую музыку любит?
- Да, - тихо ответил Стас. – Я бы хотел с ними познакомиться.
- Их тоже хватает. Но многие из них скрываются, - ответил я. – А, хотя… Как будешь гулять, найди в центре магазин «Черное солнце». Его хозяин, Гоблинс, классный дядька. Там и новые диски купить можно, а если повезет, познакомишься с кем-нибудь. В магазине обычно всегда кто-нибудь торчит.
- Спасибо, Иван Алексеевич, - робко улыбнулся паренек и помахал своей бабушке, которая терпеливо ждала окончания разговора. – Мне пора.
- Удачи, Стас. И не возвращайся сюда больше, - я хлопнул его по плечу и проводил взглядом согнутую фигуру. Хотелось верить, что Стас и правда победит, а голоса родителей, приходящих к нему во сне, перестанут его мучить.
- Ты к нему привязался, Вано, - заметил Жора, подходя ко мне ближе. После той стычки мы оба сделали вид, что ничего не было. Я попросту не хотел дальше развивать конфликт, как и грузин. На этом и порешили.
- Немного. Он нормальный парень, - кивнул я, смотря вслед уходящему Стасу. – Тут много таких. Нормальных. Вот только не все из них освобождаются.
- Ну, а ты?
- А что я? – переспросил я, смотря на улыбающегося Жору. Поразительно, как ловко он умел менять маски. Лишь одно выдавало наигранность. Его глаза. Но я твердо решил больше не лезть в залупу и спокойно отработать до конца года.
- Что делать будешь, когда освободишься?
- Летом поступать буду. С Ариной Андреевной договорился уже. Она даст мне время на сдачу экзаменов. Как сдам, сразу на работу буду бежать.
- Так альтернативке же не разрешают учиться, не? – нахмурился Жора.
- Все решается, если есть знакомые, - улыбнулся я, вспомнив, как Никки переполошила всех друзей и в итоге уговорила Лаки похлопотать насчет меня в университете. Естественно, я об этом узнал случайно. Никки, как и все остальные, прекрасно понимали, что я сам ни за что бы не стал кого-то просить о помощи, да и Лаки редко пользовалась связями отца, предпочитая хранить нейтралитет. Но если Никки что-то решила, Никки этого обязательно добьется. – Закроют глаза на это.
- Это хорошо, - кивнул Жора. – А на кого пойдешь учиться? Юрист? Экономист?
- На журфак. Журналистом хочу стать, - снова улыбнулся я. Жора в ответ рассмеялся, заставив меня нахмуриться. – Чего?
- Гасят вон журналистов, Вано. А ты в эту жопу лезешь. Ну, дело твое. Брат второй мой юрфак закончил, теперь в банке работает. Хорошие деньги получает.
- Не все измеряется деньгами. Да и журналисты разные бывают, - вздохнул я и достал из кармана пачку сигарет. – Покурим, пока минутка есть?
- Пошли. Гузноёб с терапии вернется, тогда покурить некогда будет, - хохотнул грузин и вразвалочку пошел в сторону туалета.
Жора и тут оказался прав. Как только цыган Ромка вернулся с терапии, то без лишних сантиментов навалил кучу прямо посередине коридора. Я устал удивляться тому, как функционирует его жопа. Казалось, что цыган мог усилием мысли включать акт дефекации и не останавливался, пока ему это не надоедало. Я неоднократно был свидетелем, как он продолжал срать, пока его тащили в душ, или тщетно пытались добраться со срущим Ромкой до туалета. Не помогали ни таблетки, ни уколы, ни пиздюлины, на которые всегда так надеялся Жора.
- Рома! Чтоб твоя семья твое говно до смерти твоей отмывала! Я тебя урою, мамой клянусь, - рычал грузин, пытаясь нагнать бубнящего цыгана, который продолжал срать и еще умудрялся проклинать Жору на черном наречье.
- У него там что, бесконечный запас? – вздохнул я, с тоской смотря на размазанное по полу говно.
- Иван Алексеевич, за сигаретку все поправим, - заискивающе заметил Аристарх, тут же подскакивая ко мне. Я чуть подумал и кивнул.
- Ладно. Уберем вместе. Принеси ведро и тряпку из кладовой, - ответил я. Аристарху за хорошее поведение многое дозволялось, и бывший учитель не собирался терять свое привилегированное положение.
- У, бидораз барадаты, - пробубнил Ромка, пробегая мимо. Он меня не заметил, и я не стал отказывать себе в возможности поимки опасного цыгана. Сделав подножку, я ехидно хмыкнул, когда цыган грохнулся на пол, после чего навалился на него и натянул штаны, в которые Ромка продолжил срать. Вонь стояла такая, что даже привычный ко всему Паша Тюльпан позеленел и отправился в свою палату. Ромка не оставлял попыток вырваться и начал крыть матом не только Жору, но и меня. – Мам твой ебал, пап твой ебал, сабак ебал, бидоразище.
- Да, да. Ебака ты грозный, - пропыхтел я, пытаясь заломить цыгану руки. На помощь, на удивление, пришел Аристарх, который без стеснений саданул по голове Ромки ведром, а потом, поняв, сел на пол и затряс губами. – Уйди, Аристарх. Сами справимся.
- Я помочь хотел, Иван Алексеевич. Вон какой, сатана, - попытался оправдаться бывший учитель, но я его не слушал. В Ромку словно действительно не только Сатана вселился, но и все его легионы. Лицо цыгана раскраснелось, да так сильно, что я испугался, как бы он не лопнул. Ладно, говно убирать, а вот кровь совсем другое дело.
- Держи его, Вано, - рявкнул Жора, открывая дверь кабинета, где сидела Рая. – Рая! Укол нужен! Скорее. Иванов все обосрал, сейчас Вано утонет!
- Не смешно, Жора, - до меня донесся усталый голос Раи, который заглушил хохот грузина. Он явно веселился. Конечно, не его же кроют матом и пытаются измазать в говне. Но Рая вместе с дежурным сориентировались быстро. Один укол и через пару мгновений, показавшихся мне вечностью, цыган наконец-то обмяк и закрыл свой говнозавод.
- Может, к буйным его? – спросил Жора, подходя ближе. До меня донеслось согласное мычание Паши Тюльпана, Червиченко и Ветерка, которые делили палату с сумасшедшим цыганом. Дежурный врач чуть подумала и кивнула.
- Жоп твой ебал валасаты, бидораз барада… - не договорив, Ромка отключился и пустил слюну.
- Готов, - вздохнул я и кивнул Жоре. – Бери под руки, а я за ноги. Оп! Понесли…
Перетащив Ромку в палату буйных, я с тоской осмотрел изгаженный коридор. Но Жора взял все в свои руки. Он вытащил пачку сигарет, прочистил горло и громко озвучил вознаграждение за уборку коридора. Я не стал спорить, лишь махнул рукой, достал свою пачку сигарет и поплелся в туалет. Схватка с бешеным цыганом порядком утомила.
- Живой, Вано? – усмехнулся Жора, заходя в туалет. Он, увидев там Вампира, замершего в углу, и Короля, который снова прибыл по дипломатическим делам, нахмурился. – А ну брысь отсюда! Крохоборы!
- Георгий, нам бы табачку немного, - мягко улыбнулся Король, но грузин был непреклонен.
- К подданным своим пиздуй. Они как раз коридор намывают. Сделают все, как надо, получишь сигаретку, так и быть.
- Все будет сделано в лучшем виде, клянусь цаплей, - гордо ответил Король, но Жора лишь отмахнулся.
- Да хоть елдой клянись своей засохшей. А теперь съебитесь отсюда.
- Сурово, - хмыкнул я, когда Король с Вампиром покинули туалет. – Ромка тебя так выбесил?
- Нет, - усмехнулся Жора. – Цыган только вид делает, что дурной. На самом деле, ума у него достаточно.
- В смысле? – нахмурился я.
- В коромысле, - съязвил грузин. – Сам секи. Что снаружи его ждет? Табор, который он заебал так, что они нам деньги несли, чтобы этого дурака отсюда не выпускали? Должники, которым он задолжал? И я сейчас не про бабки, Вано. Он баб их обрюхатил, а такого даже цыгане не прощают. А тут ему не жизнь, а малина земляничная. Жратва есть, носятся с ним, как с писанной торбой, лекарства дают, да и барагозить никто не мешает. Еще и родня баулы со жратвой тащит каждую неделю. Что-то мы изымаем, но Папа ясно дал понять, что и с Ромкой надо бы делиться. Он им письма как-то умудряется писать. Одно мы перехватили. Ой, блядь. Читали с Артурчиком и со смеху помирали. Он тут царь во дворце, оказывается. Санитары ему ноги целуют, а он только и делает, что баб ебет каждый день. Только на жратву жалуется. Так вот, ты его дураком считаешь, а мы после того раза ни одного письма найти не смогли. До сих пор непонятно, как он с волей-то общается.
- Цыганская магия. Не иначе, - фыркнул я, чиркая зажигалкой. Жора прикурил и, вздохнув, кивнул.
- Он однажды траву сюда протащить умудрился. Сидим мы с Артуром в ночной смене, а тут по коридору вонища ползет. Кипиш был дикий, потому как Арина решила с ночевкой остаться. Комиссия должна была нагрянуть. Заходим мы в туалет, а там вся братия дует. Ох и получили они пизды. А Ромке хоть бы хуй. Знай себе, скалится, да «бидоразами» всех обзывает.
- Ну, по нему я точно скучать не буду, - вздохнул я, выпуская к лампочке колечко из дыма.
- Ага. Понятно по кому ты скучать будешь, - ехидно ответил Жора. Я выдержал его взгляд и колко усмехнулся.
- Ты прав. Если только по Насте.
- Не бзди, Вано. Я тебе слово дал. Никто её не тронет, если она сама не захочет…
- А я вот не хочу это обсуждать, - буркнул я. – Лучше уж Ромку обсуждать или как Тюльпан пытался Уксуса придушить ночью.
- Мамой клянусь, чуть не обосрались. Хорошо, что Артур пошел проверить, кто там хрипит, - вздрогнул Жора. – Ты, Вано, не застал проверок, которые после таких дел приходили. Мало приятного, сам понимаешь.
- Понимаю, - кивнул я и удивленно уставился на вытянувшегося по струнке Аристарха.
- Коридор убран, Георгий Ираклиевич, - бодро доложил он.
- Молодец, хвалю, - отмахнулся Жора и, вытащив пачку сигарет, протянул бывшему учителю пять штук. – Держи. Как обещано.
- Ох, спасибо…
- А теперь сдрисни, - перебил его грузин. Аристарх понимающе кивнул и испарился. Жора повернулся ко мне и спросил. – На обед идешь?
- Ага.
- Давай. Потом я схожу. Сегодня в мужском мы вдвоем. Это, Вано, такое дело…
- Степу подменить на ночь? – понимающе кивнул я. – Без проблем. С тебя сигареты. Мои уже почти все расстреляли.
- Не вопрос, дорогой, - широко улыбнулся грузин. Но в глазах блеснуло и недовольство. Обычно, я соглашался без оплаты. Но мне было плевать, кто и что думает. Я знал, что большую часть ночи проведу за учебником. Никки старательно проверяла меня после каждой смены и наказание было суровым, если я вдруг что-то не мог ей ответить.
Закончив обедать и выкурив пару сигарет на крыльце, я вернулся в отделение. Жоры не было видно, но в коридоре тихо. Даже Король, вечно разгуливающий где ему вздумается, куда-то пропал. Правда, посмотрев на часы, я хмыкнул. Прогулка. Странно, что я не заметил никого, пока курил на крыльце. Но санитары запросто могли отвести больных в другое место, например, за больницу.
- Галь, а что так тихо? – спросил я, когда дверь кабинета Миловановой открылась и оттуда вышла усталая санитарка.
- Жора на прогулке, остальным тихий час, - хмыкнула она. – Можешь покемарить тоже, если хочешь.
- Не, не хочется, - улыбнулся я.
- Подменишь тогда? Покурю пойду, - вздохнула Галя и, дождавшись моего кивка, направилась к выходу. Я же отправился в привычный обход отделения. То, что часть больных на прогулке, не отменяло того факта, что за оставшимися необходимо было следить.
- Вань… можно тебя? – тихо позвал меня Паша Тюльпан, когда я заглянул в палату.
- Что случилось? В туалет надо? – спросил я. Пашу связали, потому что утром он опять буянил. Но сейчас его серые глаза затянуло привычной дымкой, а голос был тихим и ломким.
- Не. Гитарку бы, - вымученно улыбнулся он. – Хоть пару песен.
- Боюсь, Безуглова не разрешит, - вздохнул я. Паша тоже вздохнул. Тоскливо. Правда его лицо неожиданно посветлело.
- А ты играть умеешь? Ну, на гитаре. Стас говорил, ты музыку любишь. Может ты тогда нам сыграешь? Пару песен, не больше.
- Немного умею, - честно признался я. – Ладно, спрошу у Арины Андреевны, можно ли гитару принести на денек.
- Спасибо, Вань. Даже если не получится. Все равно спасибо, - тихо ответил Паша и отвернул голову к стене.
На удивление, Арина Андреевна против не была. Более того, я увидел в её глазах интерес, и в кои-то веки женщина с железными зубами улыбнулась. Странно было это видеть. Обычно заведующая равнодушно скользила по отделению, отдавала короткие, злые приказы и исчезала в своем кабинете. Лишь изредка устраивала летучки вместе с Миловановой, если в отделении случалось что-то плохое. Но сейчас она улыбалась. И это очень сильно удивляло.
- Гитару, значит? – переспросила она. – В дневном стационаре есть. Можешь взять. Скажешь, я разрешила. Дадим концерт нашим гаврикам.
- Арина Андреевна, я так-то не очень хорошо играю, - улыбнулся я, но заведующая лишь отмахнулась.
- Да им плевать. Побренчи чего-нибудь, век благодарны будут. Был тут у нас санитар до тебя. Лёвка. Тоже бренчать любил. Такие романсы на пьянках заводил, что аж душу рвал. Ладно, дуй в стационар и бери гитару. Часов в шесть концерт дашь. Ты после отбоя в женское?
- Да, Степа попросил подменить.
- Борзеет, племяш, - тихо ответила Арина Андреевна и хитро на меня посмотрела. – Ты в курсе дел их?
- Нет, да и не интересно мне, - безразлично обронил я, надеясь, что заведующая поверит. Одно дело сраться с санитарами и совсем другое с человеком, от которого зависит дальнейшая альтернативная служба. – Может, они с Жорой в карты режутся. Мне без разницы. Что женское, что мужское. Я ночами готовлюсь к экзаменам, так что пофиг.
- Ладно. Иди за гитарой.
Гитара, как и ожидалось, была старенькой. Санитарка, следящая за порядком в стационаре, провела меня в комнату отдыха и указала на неё. Обычная акустика, немецкая «Музима». Такие гитары продавались за копейки на Блохе, поэтому глупо было ожидать, что здесь окажется что-то стоящее. Но главное, что гитара строила и была оснащена полным комплектом струн. Немного побренчав, я кивнул санитарке и, подхватив гитару, отправился к выходу.
Концерт стартовал в начале седьмого, причем я неслабо удивился, увидев, что помимо больных в коридоре собрались и врачи, и медсестры отделения. Рая робко мне улыбнулась, словно пыталась подбодрить, но я смотрел на Пашу Тюльпана, в глазах которого, впервые за долгое время, зажглась жизнь. Улыбающийся Жора притащил из кабинета Миловановой табурет, который поставили в отдалении от больных, после чего раздались аплодисменты, заставившие меня покраснеть от смущения. Да, таких концертов я еще не давал. Одно дело играть друзьям акустические версии готик-рока, и совсем другое – для больных в психиатрической больнице.
- Эм… - замялся я. – Что сыграть?
- Жизненное давай, Ванька, - протянул Паша Тюльпан.
- Про любовь, - пробасила Арина Андреевна. – Но и жизненное пойдет.
- Хорошо, - улыбнулся я. Затем еще раз проверил строй гитары и, удовлетворенно кивнув, начал играть…
- Далеко по реке уходила ладья.
За тобою ветер мою песню нес.
Я ждала-ждала проглядела очи я,
Но покрылся льдом да широкий плес, - негромко запел я. Эту песню очень любила мама и всегда шмыгала носом, стоило только коснуться струн. Но сейчас я пел её для других людей, и было совершенно непонятно, как они это воспримут.
- Догорает лучина сгорит дотла,
Лишь метель прядет мое веретено.
И сама уже словно снег бела,
Но я буду ждать тебя все равно.
И сама уже словно смерть бела,
Но я буду ждать тебя все равно, - блестели глаза Раи, задумчиво прислонился к стене Жора, смотря куда-то вдаль, улыбалась Арина Андреевна, легонько покачивая головой… Люди снимали маски и сейчас я видел их другими. Задумчивыми, грустными, счастливыми. Грустно улыбался Паша Тюльпан, закрыв глаза. Приоткрыл рот от удивления Ветерок и тягучая слюна изредка капала ему на рубашку. Каждый слушал меня по-своему и мурашки без стеснения гарцевали на моей спине, когда раздались первые неуверенные аплодисменты.
- Ох, Селиванов, ну выдал, - вздохнула заведующая, промакивая платком глаза.
- Вань, а про Афган можно? – с надеждой спросил Паша Тюльпан. Правда он тут же поморщился, услышав сопение Безугловой. – Арин Андреевна, ну, пожалуйста. Я буду себя хорошо вести.
- Угу. От тебя это не зависит, как знаем уже, - съязвила она. – Ладно, Селиванов. Сыграй ему одну про Афган.
- Какую? – тихо спросил я. Паша чуть подумал и поджал губы.
- «Черный тюльпан» знаешь?
- Да. Отец любит эту песню.
- Сыграй, Богом прошу! – взмолился афганец, и я, вздохнув, снова тронул струны.
- В Афганистане, в черном тюльпане,
C водкой в стакане, мы молча плывем над землей.
Скорбная птица через границу,
К русским зарницам несет ребятишек домой.
И снова другие эмоции. Теперь уже глаза блестят у Паши, которые еле шевелит губами. Он хочет подпевать, но боится, что ему велят заткнуться. Нахмурившись, смотрит на гитару Арина Андреевна. Её губы сурово поджаты, а в глазах лед и боль. Кто знает, может и её коснулся Афган. Большинство больных не понимают смысла песни. Они просто слушают музыку. Кто-то улыбается, кто-то ковыряется в носу. Но я пою эту песню для одного человека. Человека, который давится слезами, но я знаю, что ни одна из них не сорвется с ресниц и не упадет на дрожащие руки.
- Спасибо, Вань, - прошептал Паша. Он вздохнул и, поднявшись, отправился в свою палату. Арина Андреевна было посмотрела ему вслед, но потом отмахнулась и снова повернулась ко мне.
- Теперь давай веселое. Сырость развели своей грустью, - буркнула она, заставив коллег улыбнуться. Я понимающе кивнул, подстроил гитару и, задумавшись, коснулся струн.
Концерт продлился час, но я так вымотался, что весь вспотел и дико устал. Однако играл до тех пор, пока заведующая не сказала, что хватит. В концерте нашлось место и романсу, и скабрезным частушкам «Сектора Газа», которые привели больных в восторг, и даже блатняку, на котором настоял Жора. Когда я закончил, грузин утащил меня в туалет и даже с барского плеча поделился сигариллой. Я знал, что он стащил её из кабинета Папаянниса, но отказываться не стал. Курил главврач только хороший табак, благо, что деньги текли к нему рекой от благодарных родителей тех, кого он отмазывал от армии.
- Знал бы, что ты так играешь, Вано, на пьянки бы чаще приглашал, - хохотнул Жора, давая мне прикурить. Душистый дым взвился к потолку, и я с наслаждением затянулся.
- Я редко играю. Раньше, да. В музыкалку ходил, - улыбнулся я. – Вот Колумба бы сюда пригласить, точно вся больница бы собралась.
- Кент твой?
- Знакомый, - поправил я. – Музыка для него смысл жизни. Да и слушать можно бесконечно, как он поет.
- Ага, - ехидно ответил Жора. – Поет то, что ты слушаешь? Не, Вано. Я Мишу Круга люблю, а ваши песни… красивые, да, но неправдивые.
- Кому как, - хмыкнул я и, чуть подумав, спросил. – Слушай, Жор. А я могу гитару взять в женское? Вдруг там тоже захотят песни послушать.
- А мне-то что? Если заведующая разрешит, так вперед. А уж где ты там петь будешь, не мое дело, - усмехнулся грузин. – Гитару только потом в стационар верни. Есть у них там один ебанат, который любит бренчать на ней. Вою не оберешься, если не вернуть.
- Само собой. Сыграю им пару песен и отнесу, - кивнул я. На том и порешили.
В женском отделении концерт был короче. Я сыграл только три песни, потому что больным пора было на боковую. Они поначалу пошумели, что хотят еще, но, нарвавшись на тяжелый взгляд Вити и медсестры Маши, притихли. Только Настя неуверенно подняла руку и, когда я кивнул, спросила.
- Иван Алексеевич, а можно какую-нибудь колыбельную, пожалуйста? Мне мама всегда в детстве колыбельную пела.
- А миня мама била, - радостно улыбнулась Олеся. – Ковбасу съела, а она била.
- Тебя тут никто бить не будет, солнышко, - улыбнулся я. Олеська тут же расплылась в довольной улыбке.
- Угу. Пока шкодить не начнет, - съязвила Маша и, вздохнув, повернулась ко мне. – Ладно, давай колыбельную. А то потом мы их в кровати не загоним. Я мудрить не стал и выбрал песню Мельницы, которую частенько напевал Никки перед сном. Она любила эту колыбельную и гарантированно засыпала, стоило мне закончить.
- Обернусь я белой кошкой,
Да залезу в колыбель.
Я к тебе, мой милый крошка,
Буду я твой менестрель…
Я старался петь мягко и так же мягко касался струн. И это помогло. Даже шкодливая Олеська примолкла и внимательно слушала песню. А Настя… Настя улыбалась, положив худые руки на колени, и шевелила губами, пытаясь повторять слова.