Дневник тёти⁠⁠

Честно говоря, меня удивили пожелания опубликовать воспоминания моей тёти. Записывать она стала в 1978 году, безусловно не всё, что помнила. Умерла в 2006 и сейчас уже не уточнить ничего.

И собственно часть записей.

"Хорошо ли, плохо ли жили дед с бабой ― трудно сказать. Приезжали в Железноводск заранее. Снимали помещение под мастерскую, амбар для муки, комнату для жилья мастеров и себе одну-две комнатки. Бабушка шила рубашки и спецодежду для мастеров. Тогда комиссии проверяли, чтобы в мастерских было чисто и сами мастера были чистыми.

Бабуся вспоминала, что в день найма мастеров варилась огромная кастрюля борща с говядиной — почти ведро. Мастеров приводил дед. Они садились, ели. У многих от горячего борща из-под волос начинали по лицу ползти вши. Наевшись, мастера выслушивали условия работы (почти всегда соглашались — оплата была заранее известна, а дед иногда и добавлял сверху). После этого баба вела их в баню, стригла, чаще всего наголо. После бани они получали чистые рубахи и холщовые штаны. И на следующий день приступали к работе.

День, конечно, был длинный. Рано топили печь. Булочки первого жара сажали уже в четыре, в половине пятого утра. К семи они ещё тёплыми лежали в магазинах. Потом в печь шли изделия, требующие более слабого жара. Последними, ближе к дню, пеклись шу и безе (заварные и воздушные пирожные). А затем до полудня хватало работы с оформлением тортов и конфет. В лавочке целый день толкся народ.

Году, наверное, в 1912–1913 (точно не знаю), мастера говорят деду:
― Не обижайся, Матвей Николаевич, профсоюз постановил забастовку.
― А что, ребята, прибавки, может, надо?
― Господь с тобой, поддержать должны, раз профсоюз постановил.
― Ну ладно, бастуйте! Сколько дней будет забастовка?
― Пять.
И вот за эту неделю в убыток впали все владельцы кондитерских, а дед с бабой сами топили, сами лепили. Когда спали неизвестно.

Сложнее стало, когда пошли дети в школу. Детей было трое: Валя (отец дяди Сергея), потом наша родненькая ― моя мама Нина, и дядя Шура.

Дядя Валя был удивительный человек. Вроде как и не из нашей семьи. Он был стихийно интеллигентен, запоем читал. Не был крепок здоровьем, плохо ел. Часто со слезами говорил, что хочет кушать. А в доме бочками стоял нефасованный шоколад для карамели. В лавочке коробками конфеты из станиц. Пирожные, не распроданные за день, вываливались под кручу. И баба Лиза жарила ему картошку, чтобы вся хрустела.

Судьба Валентина коротенькая. Прожил 28 лет. Я не видела дядю Валю. Он умер в 1930 году. Его отравил приятель по гимназии, из беляков. Он боялся, что Валентин, комсомолец, учитель, что-то о нём узнает и донесёт. Валентин должен был выпить таблетку от головной боли, а ему подложили стрихнин. Два часа он умирал в страшных муках. С ним из дома ушли молодёжные музыкальные вечера. Дядя Валя играл на мандолине; в доме имелась гитара, звучал полонез Огинского, народные песни.

Дед не очень верил в силу образования, читал сам мало. И когда случалось в дни нерабочие увидеть, что бабушка и дети воткнулись в книги (все были книгочеи), смеялся, что и поговорить не с кем. Был и у него в работниках Ванька Жуков. Послал как-то дед пацана:
― Пойди, погляди, что хозяйка делает.
Тот прибегает: ― «Читает».
― А что она читает?
― Не знаю, наверное, на попа учится.

Вот так войдёт Матвей в комнату, а все читают:
«А ну, кончайте на попа учиться!»
И пойдёт у них веселье. Кумовья приходили. И жили весело, без всяких телевизоров. И образование мама получила очень приличное.

Выпускникам школы давали, если желают, направления в деревню работать в ликбезах. Заработки мизерные, но мама поехала на хутор Горькая Балка. Это в Ставропольском крае.

О своём бытье там она рассказывала, что приехали на хутор, доставили на телеге под ночь. Привёл её возница в избу. Хозяйка дала квасу и спросила, будет ли она хлеб с маслом есть.
―Ну, намажьте.
―А у нас не мажут, у нас поливают.
И дала хлеб с постным маслом. Рядом был маслозавод. С голоду, наверное, показалось очень вкусно ― хлеб с солью и жареным растительным маслом. Потом это и было её главной пищей.

В дневнике не хватает фрагмента о первом муже Нины, по контексту понятно, что он предлагал сделать аборт, но она уехала к отцу.

...Мама с Шурой, как молодёжь, поехали на новостройку. Под Махачкалой строился оборонный завод Торпедный. При нём соцгород. Теперь это красавец город Каспийск. А тогда небольшой город и завод обнесён колючей проволокой, как всякий военный объект.

Вот тут мама работала художественным руководителем в клубе, училась в сельскохозяйственной академии на отделении свиноводства в Гатчине под Ленинградом, много писала статей, очерков, фельетонов в «Дагестанскую правду». . Скоро маму ввели в редакцию газеты «Даёш двигатель!».

Дед был шеф-поваром в заводской столовой. Завод приезжал инспектировать сам Серго Орджоникидзе. И если моему будущему отцу досталось за грязь в бараках, то деда Серго Орджоникидзе хвалил за хорошее питание и сам ел его стряпню в столовой.

В этом посёлке познакомились мать с отцом. Они знали друг о друге, но разговорились в поезде Махачкала ― Двигатель. Мать тогда ещё работала в клубе. Она привлекла отца в художественную самодеятельность, и они вместе играли в спектакле «Без вины виноватые». Мама ― Кручинину, а он ― Незнамова. Оказалось, что отец играл хоть и недолго в Махачкалинском театре.