Дед Владимир⁠⁠

Дед Владимир жил на краю деревни, в доме с заколоченной верандой и почерневшей от времени печной трубой. Я приехал к нему на неделю в конце августа, потому что мать настояла — проведай старика, он совсем один. Я не был здесь лет десять и помнил деда как сухого, малоговорящего человека, пахнущего табаком и машинным маслом. Теперь он выглядел ещё старше, но глаза остались такими же — светло-серые, цепкие, будто видят чуть больше, чем положено.

Первые дни всё шло обычно. Дед возился в огороде, я колол дрова и слушал его редкие замечания про погоду. Но кое-что меня смущало. Каждую ночь, ровно в одиннадцать, дед зажигал керосиновую лампу в сенях, садился на табурет и смотрел на дверь, ведущую в подпол. Он не запирал её, просто сидел и молчал по двадцать-тридцать минут. Потом тушил лампу и шёл спать. Я спрашивал, что там, дед отмахивался: «Надо, чтобы привык». — «Кто привык?» — «Да никто. Спи».

Меня это зацепило. Я решил проследить. На четвёртую ночь я тихо поднялся, вышел в сени и встал в тени у печи. Дед сидел, как обычно, но в этот раз он говорил. Голос был низкий, ровный, почти шёпот:

— Ну, приходи. Я жду. Не бойся, я тебя не трону. Сядь.

Я выглянул за угол. Рядом с ним, на другом табурете, сидел мальчик. Лет двенадцати, в мокрой рубашке, волосы прилипли ко лбу. Я замер. Мальчик что-то отвечал, но я не слышал — только дед кивал и изредка говорил: «Да, понимаю. Она тебя ждёт. Завтра придёт». Потом мальчик исчез — просто растворился в воздухе, будто его и не было. Дед потушил лампу и ушёл спать.

Утром я спросил его напрямую. Дед долго молчал, потом сказал:

— Это сын Паши-рыбака. Утонул две недели назад. Он не может уйти, всё ждёт, что мать придёт на берег. Я его уговариваю, что она придёт, только пусть не держится за этот берег.

Я не нашёл слов. Дед посмотрел на меня и добавил:

— После того как бабка умерла, я стал видеть. Сначала думал — безумие. Потом понял: это не уходит само. Им надо помочь. Вот я и сижу каждую ночь. Кто приходит — того провожаю.

Я спросил, не страшно ли. Он усмехнулся:

— Страшно было в первый год. А теперь это работа. Как дрова колоть. Только дрова не просят тебя отвести их к матери.

Я остался до конца недели. В последнюю ночь я опять вышел в сени, но на этот раз не прятался. Дед сидел с лампой, рядом никого не было. Он поднял голову и сказал:

— Садись. Сегодня тебе можно смотреть.

Я сел на второй табурет. Дед положил руку мне на плечо и тихо сказал:

— Не бойся. Они приходят не ко мне, а через меня. Ты просто свидетель.

Через минуту на пороге появился старик в тёмном пальто, с землистым лицом. Он смотрел на меня, и дед кивнул:

— Это Фёдор, из соседней деревни. Помер ещё весной, но всё ходит к своему дому, где сын теперь живёт. Не пускает его сын, говорит, что дом заложен. А Фёдору всё равно, он на крыльце сидит. Сегодня я ему объяснил, что надо идти.

Фёдор поклонился и вышел сквозь стену. Дед потушил лампу и сказал:

— Всё, теперь он ушёл. Больше не придёт.

Я спросил, почему он сам не уедет, не бросит это. Дед ответил:

— А кто будет им помогать? Деревня пустеет, люди умирают, а никому до них дела нет. Я — последний, кто видит. Когда я умру, никто не сможет их проводить. Но ты не волнуйся, тебе этот дар не перейдёт. Наследственность тут не работает.

Я уехал на следующий день. Дед стоял у калитки и махал рукой, как обычно. Через месяц мне позвонила соседка, сказала, что дед умер во сне. Сердце. Я приехал на похороны. В доме было чисто, в сенях на табурете лежала керосиновая лампа, пустая. Больше никто не сидел там по ночам.

Я до сих пор иногда вспоминаю ту неделю. Иногда мне кажется, что я вижу краем глаза светлое пятно на том табурете. Но я не подхожу ближе. В конце концов, дед сказал: дар это не передаётся. Значит, мне просто померещилось.

Обычный конец. Дед умер, я жив, деревня пустеет. Но я продолжаю ездить туда каждое лето. Просто чтобы посидеть на крыльце и посмотреть на закат. И всякий раз, когда зажигается свет в окнах соседнего дома, я смотрю туда не дольше секунды. Наверное, это просто привычка. Или нет. Но я не проверяю.