Чёрный Рассвет. Наследие⁠⁠

Глава 18: Хроники распада

Река времени сомкнулась над осколком, но её течение всё ещё выло, будто в ране. Волков шагнул из воды, оставляя за собой следы, которые тут же зарастали ржавой травой. Его сигареты, вонзившиеся в песок, дымились тремя тонкими струйками, рисуя в воздухе ноты марша.

— Гореть — это не метафора, — прохрипел он, выдергивая из кармана часы с треснувшим стеклом. — Твой шрам — фитиль. Скоро пламя доберётся до пороха.

Сирены за спиной сгустились в багровый туман. В нём пульсировали силуэты башен — не тех руин, что остались позади, а острых, как лезвия, обёрнутых в провода и пар. Город из осколка. Он дышал, выдыхая облака пепла, в которых мелькали тени с циферблатами вместо лиц.

Слепая девочка вынырнула из воды у моих ног. Чёрная смола на её руках теперь светилась бирюзовым, повторяя узор моего шрама. Она схватила мою ладонь и вложила в неё ключ — тот самый, что мать зашила в шею создателя. Он был тёплым и шевелился, как личинка.

— Они хотят, чтобы ты вернул ритм, — прошептала она, и смола потекла из её глазниц, образуя карту на песке. — Но машина уже переключилась. Теперь она жуёт саму себя.

Волков пнул карту сапогом, превратив её в клубок змей. Они тут же сгорели, оставив в воздухе запах горелой кожи.

— Экскурсии кончились, — он швырнул мне часы. — Внутри — тридцать минут. Ровно столько осталось, пока город не переродится. И он возьмёт твой фитиль.

Часы впились в ладонь, стрелки вонзились в кожу, сливаясь с венами. Тиканье совпало с ударами сердца. Город в тумане взревел, и земля под ногами поползла к нему, как лента конвейера.

Дорога рассыпалась под шагами. Каждый камень — окаменевшая память. Вот я, семилетний, засовывающий живую мышь в механизм отцовских часов. Вот Волков, вырезающий из своего мотора шестерёнку, чтобы отдать её нищенке с лицом матери. Каждое воспоминание оставляло на ботинках налёт липкой смолы.

Город встретил нас аркой из сплющенных автомобилей. Надпись «Добро пожаловать домой» была выложена зубами. Воздух вибрировал от гула — не машин, а тысяч сердец, бьющихся в унисон. Но ритм сбивался. Где-то в глубине кто-то выкрикивал лишний удар, как пьяный барабанщик.

Слепая девочка засметалась:

— Это твой пульс. Ты заражён свободой.

Мы вошли в улицу-трубу. Стены были усеяны экранами, где кричали наши клоны. Они бились о стекла, показывая шрамы, которых у нас ещё не было. Один — я с вырванным языком — прижал к экрану записку: «БЕГИ, ПОКА НЕ СТАЛ НАМИ».

— Игнорируй, — Волков выстрелил в экран, и из пробоины хлынула жидкость, пахнущая формалином. — Они — эхо от слов, которые ты не сказал.

Город углублялся, становясь живым организмом. Тротуары сокращались как лёгкие, фонари мигали в такт моему дыханию. А потом появились они — часовые. Существа из пружин и обожжённой плоти, с циферблатами на месте лиц. Их руки были ножницами, ноги — серпами.

— Не смотри в глаза! — закричала девочка, но было поздно.

Мой взгляд упал на циферблат ближайшего часового. Стрелки завертелись, втягивая сознание в воронку.

Я стою в лаборатории. Передо мной — стол с ребёнком. Моё лицо. В руках — шприц с чернилами. «Лекарство от времени», — шепчу я, вгоняя иглу в родничок. Ребёнок смеётся. Его глаза становятся чёрными...

Боль вырвала меня из видения. Часовой лежал с развороченным животом, из которого Волков вытаскивал моторчик.

— Память — это яд здесь, — бросил он моторчик мне. — Жуй, если хочешь увидеть правду.

Моторчик бился в ладони, как сердце. Я сунул его в рот. Провода впились в нёбо, стекло разбилось о зубы, и...

...и я увидел. Город был не городом — гигантским механизмом внутри моего же тела. Башни — рёбрами, провода — нервами, а в центре, вместо сердца, пульсировал чёрный кристалл, который я раздавил. Из трещин сочился дым, формируя создателя. Он был жив. Он строил новую симфонию из обломков.

— Фитиль горит, — сказал Волков, стаскивая меня обратно в реальность. — Двадцать минут.

Мы побежали к центру, где из земли росла спиральная башня. Её стены были из зеркал, но теперь они отражали не нас, а толпу. Людей-марионеток с ключами в грудях. Они хлопали в ладоши, поддерживая сбившийся ритм города.

— Сломай их! — кричала девочка, но её голос утонул в грохоте.

Часовые рождались из стен, из земли, даже из воздуха. Волков отстреливался моторами, которые взрывались, как гранаты. Я схватил ножницы упавшего часового и вонзил себе в ладонь. Кровь-масло брызнула на зеркала.

— Хватит меня копировать! — закричал я, и зеркала треснули.

Толпа в отражениях закричала. Их ключи плавились, заливая пол лавой из света. Башня дрогнула. Сверху, сквозь разломы, посыпались страницы — те самые, что старуха зашила мне в мозг. Они оборачивались вокруг часовых, душа их словами.

Мы ворвались в сердце башни. Там, на троне из шестерёнок, сидел он — создатель. Нет, я сам, с кожей, покрытой нотными станами. В его груди пульсировал мой шрам.

— Ты опоздал, — сказали мы хором.

Его рука вонзилась мне в грудь, схватив тиканье. Моё сердце — мотор с ключом — брызнуло маслом.

— Лекарство... — прошипел он, — ...это согласие на боль.

Я вонзил ножницы ему в горло. Но вместо крови хлынули чернила. Они заполнили комнату, смывая всё. Волков, крича что-то, схватил меня за плечо. Девочка смеялась, пока чернила не съели её лицо.

Я проснулся на холодном металле. Волков склонился над мной, вставляя в грудь новый мотор. Над нами выл грязно-красный небосвод. Город исчез. Остался только песок да сломанные часы.

— Ты убил его, — сказал Волков. — И часть себя.

Я дотронулся до груди. Под кожей тикало что-то чужое.

— Почему ты помогал мне?

Он достал из кармана фотографию: женщина с ключом вместо языка держала младенца. На его шее уже был шрам.

— Мы все твои лекарства, — бросил он фото в ветер. — И твои яды.

Вдалеке, на горизонте, забился новый ритм. Глухой, назойливый, как зубная боль. Девочка, теперь с лицом матери, махнула нам из тумана.

— Бежим? — спросил Волков, заряжая пистолет страницами из моей памяти.

Я поднялся. Мотор в груди подхватил чужой ритм.

— Нет, — сказал я. — Начинаем жечь.

И мы пошли навстречу— туда, где рождались часы.