ЧК (чистка картофеля): Ледяные окаменелости и зеленое счастье⁠⁠

«Небось картошку все мы уважаем, Когда с сольцой её намять. В час испытаний и в час тоски Она — как мать, она — как мать!» (В. Высоцкий, «Товарищи ученые»)

Главным кошмаром наряда по камбузу была не посудомойка, похожая на жерло вулкана, и даже не повара, ворующие масло с ловкостью ярмарочного фокусника. Главным кошмаром было ЧК. И нет, не та «Чрезвычайная Комиссия» товарища Дзержинского с её кожаными тужурками и маузерами, хотя методы воздействия на человеческую психику были пугающе схожи. На флоте ЧК расшифровывалось прозаичнее и страшнее — Чистка Картофеля.

Картофель на приемно-технической комиссии Северного флота был не овощем, а стратегическим ископаемым. Глядя на эти клубни, закрадывалось подозрение, что выкапывали их лично Хрущев с Лысенко в разгар кукурузной эпопеи, после чего сразу заложили в вечную мерзлоту на случай термоядерной зимы или визита инопланетян-вегетарианцев. Этот корнеплод обладал агрегатными состояниями, грубо нарушающими законы физики: он был древним, как бивень мамонта, твердым, как устав внутренней службы, и промороженным до абсолютного нуля. Если такой картофелиной выстрелить из пушки, она пробила бы лобовую броню «Абрамса», даже не поцарапавшись.

Но самое гнусное крылось внутри. В сердцевине этого ледяного гранита таилась черная, склизкая гниль. Это был какой-то «корнеплод Шрёдингера» флотского разлива: одновременно твердый и жидкий, существующий на стыке материи и энтропии.

Доставляли деликатес не в ящиках и не в мешках — это было бы непростительно гуманно. Его возили самосвалами, как щебень для отсыпки дорог или уголь для кочегарки. К черному ходу камбуза, рыча и плюясь соляркой, пятился огромный «КрАЗ», кузов вздымался, и с грохотом, подобным обвалу в горах, на бетон вываливалась гора грязных ледяных булыжников вперемешку с землей нашей необъятной Родины. Мы, вооруженные совковыми лопатами, набрасывались на эту кучу, как штрафники на амбразуру, сгребая богатство в чугунные ванны — те самые, в которых в мирной жизни люди моются, а на флоте в них умирают овощи.

Теоретически картофель должен был оттаять. Но теория на флоте — это продажная девка империализма. Практически же поток голодных матросских ртов — две-три тысячи луженых глоток! — был таким плотным, что времени на термодинамику не оставалось. Мы чистили её прямо так — ледяную, скользкую, каменную.

Это была не работа, а дзен-буддистская пытка. Нож соскальзывал по ледяной корке, метя в вены, пальцы через пять минут теряли чувствительность, краснели, распухали и превращались в сардельки, отказывающиеся подчиняться мозгу. Ты срезал шкуру вместе с мерзлой мякотью, потому что иначе этот булыжник не брался, а внутри тебя ждала предательская черная пустота. Садились за ЧК сразу после «отбоя», вставали — к «подъему». Вся ночь проходила под хруст ножей и сдавленный мат.

Акустическое сопровождение этого процесса заслуживает отдельной главы в психиатрии. Если в северодвинской учебке — этом почти курортном санатории — мы могли позволить себе сибаритство, прихватывая на картошку гитариста, который всю ночь хрипел «Сектор Газа», а наряд дружно подвывал про «грязные носки» и «колхозный панк», то здесь, в суровом североморском экипаже, цивилизация заканчивалась. Ни магнитофона, ни гитары, ни даже расстроенной балалайки. Но советская душа требует песни, особенно когда руки по локоть в ледяной грязи. Поэтому пели а-капелла.

Представьте себе эту картину: огромный, гулкий зал, горы грязных булыжников, пар изо ртов и монотонный, многоголосый гул. Сотня глоток без всякого аккомпанемента, в едином порыве выводила «Яву, Яву, взял я на халяву!». Это напоминало не эстрадный концерт, а мрачное ритуальное песнопение секты свидетелей Апокалипсиса или хор бурлаков на Волге, которых забыли покормить. Звук отражался от кафеля, мешался со скрежетом тупых сервировочных ножей (а кому не досталось ножей чистили обратной стороной алюминиевой ложки) то, и сюрреализм происходящего достигал такой густоты, что его можно было резать и подавать на гарнир. Казалось, если чиркнуть спичкой, атмосфера взорвется от концентрации безысходности и фальшивых нот.

В последствии, в вареном виде это превращалось в серо-черную субстанцию. Вкус был неповторимым: приторно-сладкий (от мороза), с отчетливым привкусом тлена и безысходности. Этот вкус въедался в подкорку. Казалось, ты ешь саму смерть..

Казалось, так будет вечно: лед, гниль, сладость, КрАЗ, хоровое пение зомби. Но история учит нас, что роль личности — и в истории, и в диетологии — огромна. Визит «Контр-Сперматозоида», нашего незабвенного адмирала, не прошел даром. Разнос, устроенный им, сработал как дефибриллятор на трупе флотского снабжения. Небеса разверзлись, и в рационе случилась Великая Октябрьская Гастрономическая Революция. Ровно на одну неделю.

Во-первых, в серой жиже вдруг были замечены волокна. Это была просроченная, но все-таки некогда свиная тушенка! Она плавала там, как обломки кораблекрушения, но это был белок. А во-вторых... Нам выдали витамины. На столах появились они — Вечнозеленые Бочковые Помидоры.

О, это были не овощи. Это были снаряды калибра 76 миллиметров. Зеленые. Твердые, как совесть замполита. По шкале Мооса их твердость приближалась к алмазу, и если такой помидор уронить на ногу, можно было получить закрытый перелом плюсневой кости. На вкус они были кислыми, как аккумуляторная кислота, и солеными до такой степени, что эмаль на зубах сворачивалась в трубочку, а глаза лезли на лоб, пытаясь посмотреть на мозг, который согласился это есть.

Но мы... Мы были счастливы. Мы ликовали. Мы грызли эти зеленые камни с хрустом, от которого закладывало уши, и этот хруст был лучшей музыкой на свете. Это была симфония победы Жизни над смертью, Кислоты над Сладостью, Хлорофилла над Гнилью. Потому что во рту оказалось хоть что-то, кроме сладкой мертвечины. Это был пир во время цинги, праздник живота и челюстно-лицевой хирургии. Спасибо тебе, товарищ контр-адмирал, за наше счастливое, твердокаменное, кисло-соленое детство! Мы выжили, и теперь нас ничем не испугать — ни высокой кухней, ни низким коварством.

(Напоминаю речь идет о 1991-м годе)