Чезенская резня или Альберико да Барбиано принимает решение⁠⁠

Февральским утром 1377 года Альберико да Барбиано стоял на мосту и смотрел вниз, на мутные воды Савио, в которых на рассвете упрямо держался красный оттенок – словно река не успела отмыться от пролитой за последние дни крови. Холодный туман тянулся от воды к обугленным стенам, обволакивал выжженные кварталы, размывая очертания домов, где ещё недавно жили те, кого хроники назовут безликой цифрой – «более четырёх тысяч смертей», как сухо запишет один из современников. Позже это событие назовут Чезенской резнёй – но сейчас, на мосту, трагедия ещё не стала названием. Она была тяжёлым, удушливым запахом гари и тлением обрывков чьей-то мирной жизни.

По мосту, мимо Альберико, текла другая река – живая, шумная, наглая. Это из Чезены уходили отряды бретонских, английских и гасконских наёмников, тех самых oltramontani (букв. "из-за гор", т.е. из-за Альп), которых привёл к стенам города кардинал Роберт Женевский, легат папского двора, чтобы подавить восстания в Романье. Бретонцы Жана де Малеструа и Сильвестра Бюда, англичане Джованни Акуто, гасконцы и прочие авантюристы двигались плотной массой, перемешанной с обозом: упряжки, навьюченные тюками, сундуки, связки оружия, медная и оловянная посуда, ковры, ткани, разорванные и всё же любовно уложенные поверх награбленного – всё то, что ещё вчера принадлежало жителям города. Между повозками, шутя и ругаясь, сновали маркитаны, тащившие бочки и корзины, и женщины – одни в отчаянно ярких, почти вызывающих платьях, другие в жалких остатках приличного одеяния: проституток и случайных пленниц здесь уже не различали так строго, как в мирное время.

Дальше, за тянущимся обозом, рваным зубчатым контуром темнели руины крепости – той, что ещё недавно называли Крепостью императора, памятью о Фридрихе Барбароссе и прежнем величии. Теперь из её нутра всё ещё вырывались языки дыма и редкие язычки пламени: крепость была разрушена по приказу Роберта Женевского, как и большая часть города, и в ближайшие годы уже не станет ни оплотом, ни убежищем для тех, кого она не спасла и теперь. Для Альберико эта груда камня, ещё дымящаяся на фоне бледного неба, была немым свидетельством того, до чего довели итальянскую землю чужаки – люди, для которых Чезена была всего лишь ещё одним пунктом в длинной цепи опустошённых городов Романьи.

По мосту проехал отряд особенно пышно разодетых воинов. На их сюрко блестели гербы северных родов, плащи были оторочены мехом, конские попоны – бархатом и парчой, словно это был не исход из охваченного резнёй города, а выезд на турнир. За ними, под мерный скрип колёс, тяжело катилась массивная карета с плотно занавешенным шерстеной тканью окном. Её сопровождала стража, и люди инстинктивно расступались, давая дорогу. Альберико, сам не зная зачем, задержал взгляд на тёмном провале окна, и ему на миг показалось, что занавесь чуть дрогнула и из за складки на него упал быстрый, тяжёлый и холодный взгляд – взгляд Роберта Женевского, того самого кардинала, которого потом назовут macellator caesenatum, мясником Чезены. Карета прошла мимо. Остался только звон сбруи и ритмичный стук копыт по камню моста.

Но истинное эхо трагедии звучало не в этой мимолётной встрече. Оно было в том, что стояло за уходящей колонной: в трёхдневной резне, последовавшей за городским восстанием против бретонцев, когда из за стычки между наёмниками и местными мясниками вспыхнуло безумное восстание, а затем – ещё более безумная кара. Вначале горожане одержали верх, перебили и линчевали сотни бретонцев, загнав остальных вместе с кардиналом в крепость, но ответом на это стал вызов подкреплений, приход отрядов Джона Хоквуда и союз с уцелевшими бретонцами – и уже утром 3 февраля началось планомерное истребление Чезены. Несмотря на капитуляцию и обещанную пощаду, были убиты тысячи: итальянские хронисты говорят о более чем 4000 жертв, некоторые – о 5000 и более, включая женщин и детей, а ещё столько же людей было захвачено, уведено и рассеяно по окрестным землям.

Именно в этом, казалось бы, уже завершённом кошмаре, когда наёмники покидали город, нагруженные добычей, и вонь гари смешивалась с запахом лошадиного пота и дешёвого вина, для Альберико окончательно вырисовалась линия раздела. После того как бретонцы, забрав свою долю, поспешно ушли – их присутствие стало настолько ненавистным, что грозило вызвать новый бунт, – итальянские капитаны, Альберико да Барбиано и Вентурино да Кремона, остались в Чезене, чтобы удержать город и восстановить папскую власть. Этот на первый взгляд малозаметный факт имел огромный символический вес: в то время как иностранные наёмники уходили, как саранча, опустошившая поле, именно итальянцам доверили не разрушение, а удержание и порядок; их присутствие, в отличие от бретонского, не вызывало у горожан такого тотального, почти иррационального отторжения.

Стоя на Понте Клементе и глядя на уносящуюся прочь пёструю толпу, Альберико уже знал, что путь назад, к старому миру смешанных компаний, для него закрыт. Эта резня стала для него тем рубежом, за которым «итальянец под чужим знаменем» превращался в капитана новой, чисто итальянской силы – компании, способной не только сражаться за плату, но и защищать свою землю от тех самых суровых и чуждых всему итальянскому миру пришельцев, что только что прошли по мосту. На дымящихся руинах Чезены рождалась идея новой армии – Компании Святого Георгия, в рядах которой не будет места бретонцам, англичанам, немца, венграм и гасконцам, но будут собраны люди той земли, которую они обязаны не опустошать, а защищать. Именно отсюда, от этого зимнего рассвета 1377 года, и следует начинать рассказ о Альберико да Барбиано – прежде чем вернуться к его более ранним годам и проследить путь, который привёл его к этому мосту и к этому важному решению.

Больше об истории кондотьеров читайте в моей новой книге "Два века кондотьеров".