ЧЕРТОГИ ПАМЯТИ, ИЛИ РАНЬШЕ БЫЛО ЛУЧШЕ⁠⁠

Полковник полиции Игорь Степанович Хряков, сорок семь лет, два инфаркта, один развод и коллекция геморроя, проснулся с эрекцией.

Не с той, что по праздникам и от таблетки, а с той, что в тринадцать лет — просто, потому что утро.

Он откинул одеяло. Тело было не его. Худое, угреватое, с кадыком и коленками, торчащими как у кузнечика.

— Твою мать, — сказал он голосом с петухом.

Из кухни донеслось:

— Игорёша! В школу опоздаешь! Бегом, садись!

Это был голос матери. Матери, умершей двенадцать лет назад от гипертонии и новостей по первому каналу.

Он подошёл к зеркалу. Оттуда смотрел пацан с глазами сорокасемилетнего мента. Взгляд — подозрительный и уставший. Лицо — детское и прыщавое.

Агрегат внизу жил своей жизнью. Вставал на сквозняк. На мысль о Ленке Кругловой. На букву «Л». На слово «линейка».

— Да ну на х... — прошептал он отражению.

Отражение покраснело и вспотело.

---

Шкаф встретил его запахом советского детства — смесью нафталина, сырости и физкультурной безнадёги.

Свитер. Тот самый, индийский, с ромбами всех цветов, включая те, что не существуют в природе. Воротник-стоечка — орудие пытки. Рукава — короче на три пальца. Под мышками мокро ещё до выхода из дома.

Штаны. Спортивные. Синие. С лампасами, которые жили своей жизнью: левый стремился к колену, правый — к щиколотке. Шили их люди, видевшие спорт только в газете «Советский спорт» за 1979 год.

Туфли. Остроносые. Чёрные. Куплены на рынке прошлым летом с наказом: «На выпускной береги». Выпускной не наступил. Туфли наступили.

В зеркале стояло существо из трёх эпох и одного нервного срыва. Свитер пах мокрой овцой. Штаны шуршали, как пакет с гречкой. Туфли скрипели гуталином и скорбью.

— Я готов, — сказал он.

Зеркало промолчало. Но осуждение в нём читалось яснее приговора.

---

По дороге в школу Игорь Степанович думал: блин, надо было дома остаться. Столько лет мать не видел. Но потом вспомнил, что прошлый прогул обернулся для него ударом сапога по спине. Может, тогда к Мишке, в приставку поиграть? Мозг снова выдал воспоминание: пьяный отец Мишки гонялся за ними с ружьём и из-за этого он проткнул ногу гвоздем так, что на скорой буквально выдирали его плоскогубцами. Память постепенно выдавала все те тайны, которые психика надёжно скрывала от Игоря Степановича все эти годы.

---

Школа встретила запахом столовской котлеты. Состав: хлеб, тоска, ещё хлеб.

Игорь Степанович шёл по коридору, прижимая стояк к бедру. Взрослый полковник внутри орал: «Чё уставились, малолетки? Щас протокол составлю за неуставное разглядывание!»

Тело потело, краснело и не слушалось.

У доски — Ленка Круглова. Та самая. Он помнил её взрослой: разведёнка, двое, паспортный стол, волосы цвета «баклажан переспелый». Но сейчас — косички, коленки, юбка выше устава.

Агрегат под партой приподнял столешницу.

— Хряков! К доске!

Марья Петровна. Женщина, чей педагогический стаж измерялся тоннами загубленных душ.

Встать он не мог. Парта поехала бы вместе с ним.

— Хряков, ты оглох? Или у тебя там что-то важное?

Класс заржал. Кто-то крикнул: «Швабра!» Кто-то добавил: «Не швабра, а швабр!»

— Нога затекла, — прохрипел он. — Можно с места?

Ленка обернулась. И тело предало его окончательно.

Он встал. Парта осталась на месте. Но всё было видно, и все всё поняли.

Ленка фыркнула. Класс завыл. Игорь Степанович мысленно застрелился из табельного, выписал себе штраф, обжаловал в суде и проиграл.

---

После уроков Игорь Степанович побрёл домой привычной тропой.

За гаражами пахло мочой, ржавчиной и неизбежностью.

Колян Рябов. Местный гопник в масштабе седьмого класса. Двое прихвостней. И Ленка. Пришла посмотреть. Видимо девочкам не хватало трэш - контента всегда, видимо оттуда такая любовь к документальным фильмам про маньяков.

— Слышь, ты чё на мою девушку пялился?

Игорь Степанович знал: через двадцать лет Колян сядет за кражу аккумуляторов. Выйдет. Сопьётся. Умрёт под забором. Ленка родит от него двоих, разведётся и покрасится в «баклажан».

Но сейчас Колян был царём. А он — Хряком.

— Слушай, Колян, давай разойдёмся. Я мент... То есть просто...

— Мент?! Щас мы тебя научим Родину любить!

Его швырнули в лужу. Которая оказалась не лужей.

Коровья лепеха. Свежая. Тёплая. Парная.

Откуда она взялась за гаражам? Господь организовал доставку. Или корова зашла с философским настроением.

Он лежал. Ленка смеялась. Колян орал: «Хряк теперь Говняк!» Рифма была дерьмовой. Но публика оценила.

Стояк, мучивший весь день, наконец-то опал.

Запах впитался в индийский свитер. В спортивные штаны. В память. Этот запах он будет чувствовать каждый раз, глядя на Ленку. Даже через тридцать лет, когда она придёт устраиваться в паспортный стол и скажет: «Игорь, ты совсем не изменился». Врёт. Просто ты не чувствуешь запах.

Он лежал в коровьей лепёшке и думал: а почему сейчас? Почему не в 2001-й? Потом вспомнил своего жирного начальника Петровича. От омерзения и ужаса его передёрнуло. Блин, а может, в 2007-й? Там же биткоин купить можно было. Потом вспомнил, что это первый год после рождения ребёнка, и из денег были только монеты на гипсовой копилке, подаренной кем-то на Новый год, но так и не заполненной. Криптоинвестор из него бы не вышел. Вышел бы только крипто-должник по алиментам.

_ _ _

Очнулся в своей квартире. Сорок семь лет. Живот. Седина в носу. Бутылка коньяка «Старейшина» и телефон с чатом «МЕНТЫ-БРАТЬЯ».

В чате — стикер улыбающийся Сталин и подписью: «РАНЬШЕ БЫЛО ЛУЧШЕ».

Воспоминания нахлынули. Тридцать четыре года психика хранила этот день под грифом «не вскрывать». Как дело о пропаже бюджетных средств: все знают, но никто не помнит.

Он действительно лежал в дерьме. Ленка действительно смеялась. Колян действительно придумал рифму «Говняк».

Одевшись он вышел из квартиры, машина уже ждала его. Его - Игоря Степановича Хрякова, полковника полиции, начальника Пармского РОВД г.Москвы.

— Раньше было лучше? — прошептал он, глядя в окно служебной Камри. — Да пошло оно! Потому что в сорок семь ты хотя бы знаешь, кто ты. Даже если в тринадцать лет лежал в дерьме. А стояк по праздникам — и хрен с ним.