Борода из ваты. Глава 19. Люди и нелюди (2)⁠⁠

4.

Ферст вошел в барак первым, как и следовало старшему брату. Секонд прикрыл дверь, отрезая жилище от внешнего мира. Ветер, снег, толчок в спину и коварный лед под ногами остались там. Здесь был дом и было тепло.

Плюсом улицы была свежесть. Здесь очень воняло, особенно после чистоты кабинетов Касьяна Всемогущего. Вонь множества потных немытых тел, опилок на полу, носков забытых по углам, немытых ног, засаленных волос, наполненных детскими экскрементами подгузников, перегара, вшей, грязных трусов, недопитой водки, плохо прожаренной требухи, крови, сырой земли и грязной воды. А всё вместе это запах недостаточной вентиляции и плохого настроения. Запах безысходности и отчаяния.

— Когда разбогатею, ноги моей не будет в бараках, никогда, — сказал Ферст уверенно, как только мог. Он знал, что вырвется отсюда рано или поздно, но иногда сомнения побеждали нокаутом в голову. Особенно если открывал рот братец, а он был тот еще скептик тире реалист.

— Ага, — моментально подтвердил он свой статус, — сначала Карге за тарелочку нужно ответить.

— Умеешь ты настроение испортить, братец.

Они медленно пошли вдоль коридора. Длинный серый коридор напоминал кишку по которой еда скатывается из горла в желудок, там переваривается и лезет дальше в сторону выхода, но с комнатами по обе стороны. Называть это жильем страшно, но люди привыкают и не к такому. Всегда есть надежда на лучшее, а сейчас ютятся в комнатках отделенных друг от друга картонными листами, а от коридора занавесками. Там внутри стоит одна-максимум две койки и тумбочка для вещей. Туалет для всех один, как и душевая общая для мужчин и женщин, да и теплой воды там больше нет, чем есть.

«Я обязательно выберусь», — упрямо подумал Ферст и уверенно прошел мимо своего убежища. Они с братом и там жили вместе, как неразлучные двое из ларца, одинаковы с лица. Но сейчас нужно было пройти дальше, в самый конец коридора там где живет Карга.

Секонд шел следом, решил брата перед лицом опасности не оставлять, хотя помочь он не смог бы ничем. Если уж Карга разозлится и захочет вырвать Ферсту язык, то Секонд защитить его не сможет, скорее станет вторым близнецом без языка, что и соответствует его имени.

— Братец, — тихо позвал он сзади и Ферст чуть не вступил в чей-то горшок.

— Что?

— Боязно мне.

— Так не иди. Я тарелочку брал, мне и отвечать.

Он не оглядывался, но дыхание позади не затихло, как и шаги.

— Нет, братец. Тарелочку смотрели вместе и отвечать за все будем тоже вместе.

Длинный коридор остался позади. Ферст уткнулся носом в тяжелый ковер, пятнистой леопардовой расцветки, который закрывал убежище старухи от любопытных глаз. Ферст кашлянул и оглянулся на брата, тот опустил глаза и переминался с ноги на ногу.

— Ты что ли мнешься на пороге первенец? — заскрежетал голос из-за ковра и братья синхронно вздрогнули — Забыл, что у меня глаза везде? И вторячка с собой припер? Удивительно. И тарелочки я не вижу. Ну заходите, разберемся.

Карга жила одна уже много десятков лет. Поговаривают, что у неё была любимая сестра-близнец, которая погибла при очень странных обстоятельствах: то ли схлестнулись они в интригах против третьей сестры, то ли против падчерицы — и в итоге проиграли. Ну и где-то там, в поединке, Карга и потеряла сестричку. После этого она очень быстро постарела, пострашнела, спилась и потеряла уважение граждан.

Она жила каргой как до Улья, так и внутри него. Даже когда её поселили не в хоромы, а в забитый людьми, как тараканами, барак, Карга оставалась верна себе и была одинока. Когда шторки открывались и народ собирался вместе праздновать день рождения, Новый год или день какой-нибудь неведомой людям фигни, Карга сидела за своим персидским ковром и носа не высовывала навстречу веселью. Её пытались звать, подсовывали записки под ковёр и звали хором весёлых голосов — Карга бурчала и отказывалась наотрез, даже не смущаясь.

Когда особенно пьяный сосед слева по коридору (вместо двери — душевая занавеска) попытался шутя вывести её силой, многие поняли, почему не стоит нарушать личное пространство Карги. Соседа ещё долго пытались отодрать от асфальта. А когда к бабке явились так называемые охотники за сокровищами (или сталкеры), переломанные тела нашли далеко за пределами Улья, плавающими у берега местной реки.

Соседи слышали, как бабка разбирается с вооружёнными бандитами, и боялись пошевельнуться, чтобы случайно не попасть под раздачу. Или, как говорят, «под рикошет».

Не любила Карга никого, даже саму себя. От этого и прозвище такое получила, нехорошее. В лицо старуху так никто не называл, зато за спиной не стеснялись. «Карга опять что-то у себя жарила. Или кого-то судя по крикам». «Карга не мылась уже полвека. Хотя если бы она вошла в душевую, все бы с радостью уступили бабушке все помещение на неограниченное время». «Если Каргу хорошо попросить, она покажет яблочко, которое скачет по тарелочке и показывает, все что захочешь увидеть. Но плата может оказаться непосильной. Особенно для красивого и молодого парня. А красивым девочкам она отказывает автоматически». «Карга стирала свои трусы и говорят, что в соседнем доме задохнулся новорожденный. Совпадение? Не думаю». «Карга держит труп своей сестры под кроватью. Поэтому такая страшная вонь идет из комнаты». «Карга любит близнецов. Особенно с чесночком».

Да, когда не о чем поговорить — вспомни Каргу, всегда найдется парочка интересных историй. На девяноста процентов выдумка и на четыре с половиной враньё. Правды ни знал никто. Вот только близнецов Карга действительно любила, относилась с почтением и даже могла помочь советом или парой кредитов. Ферст и Секонд знали об этом не понаслышке и удачно этим пользовались. Карга даже доверила им яблочко на тарелочке и теперь вернуть им было нечего. Касьян Тупоголовый уничтожил бабкину игрушку, а отвечать придется парням. Как сказал Секонд: «Я даже наиграться не успел, а теперь умирать из-за неё».

Они вошли внутрь, осторожно отодвинув ковер, почти на цыпочках и Карга заиграла желваками. С чего бы это бравые молодцы стали тише воды, ниже травы? Похоже кто-то сильно накосячил.

Она сидела по турецки на своей тумбочке, укрытой ковром как Чингис Хан на троне и прищурившись разглядывала выражения лиц близнецов. Пацаны приносили ей книжки «на почитать» и в серии старых рассказов она вычитала про дедуктивный метод и от скуки пыталась его применять на всём, что видит. Сейчас она видела двух перепуганных сорванцов.

Первенец побледнел и семенит бочком как принц заколдованный раком. Это значит он себя здесь неудобно чувствует. Если учесть, что раньше он ходил павлином и горлопанил, дразня бабушку выглядел типчик виноватым. А раз он бледнеет у нее дома — значит виноват он перед ней. Элементарно, мистер Ферст.

Вторячёк идет следом. Этот не рачкует, но входит медленно, неуверенно. Ей в глаза не смотрит, следит за братом. Опять чувство вины? Избегает встретиться с ней взглядом чтобы не выдать себя раньше времени? Следит за братом потому что тот должен открыть карты? Потому что он умнее?

Еще детали? Еще наводки на мысль? Думай, Карга, думай! Она вращает глазами и скрипит извилинами, а близнецы испуганно кланяются, пряча стеснительно руки за спиной.

Стеснительно. Руки. Руки пустые. Стоп! А где же игрушка?

Глаза у старухи расширяются, и из старой китайской старухи она превращается в сову с огромными глазами и мохнатыми бровями. Руки взлетают вверх и машут, подобно крыльям. Рот изображает оскал из ожерелья гнилых зубов, а глаза наливаются беспредельной красной яростью. Цветастый платок слетает с головы, открывая длинный седые волосы, сейчас заложенные пучком и поддерживаемые костяной брошью. Когда-то взмахом черных, как ночное небо, волос она покоряла с десяток мужчин, сейчас красота ушла и осталась ярость и ненависть.

— Где тарелочка? — шипит старуха, почти как змея и язык в ее рту раздваивается, болтается и манит как пальцем к себе, для поцелуя. — Где яблочко? Где моя игрушка?

Ферст падает на колени и с размаху ударяет лбом в пол. Не задумываясь, на инстинктах. Только так можно спастись, только так можно упросить старуху о прощении, только так можно избежать ее взгляда. Ферст методично бьется лбом о цементный пол и плачет от боли и унижения, от каждого удара лоб пронзает болью и сопля из носа то прилипает к полу, то втягивается обратно в ноздрю, как в норку, не желая вылезать.

Секонд падает в коленчатую позицию секундой позже. Гордость и боязнь унижения отходят на задний план, тем более кроме них здесь никого нет. Но он молился бы сейчас даже если бы Алёнушка смотрела с презрением. Бывают такие моменты в жизни, когда нужно сломать себя через колено и это всегда больно. Но уж куда лучше чем смертельная легкость небытия.

— Бабушка, прости нас! Беда! Беда! Подарок твой мы того… этого?

Старуха приподнимается и страшно кривит рот, но к счастью парней они этого не видят. Уж слишком лицо отдаёт потусторонним ужасом, чем-то чему не место на этом свете. Глаза горят красными огнями и если только на секунду заглянуть в них, то через секунду уже вспарываешь себе живот хохоча во славу черт знает кого.

— Вы потеряли мою тарелочку, мёртвые братья?

Они хорошо слышат, какое прилагательное употребила Карга, и просят её о пощаде ещё сильнее. На полу перед Ферстом образовалась небольшая красная лужица, а он всё стучит и стучит лбом об пол, и из раны между глаз торчит невесть откуда взявшаяся деревянная стружка. Она шатается и стремится выскочить при каждом ударе, но, как одинокий солдат, остаётся в строю.

— Мы не потеряли, бабушка! Это Касьян! Это все он!

Карга слышит ненавистное имя и успокаивается: складывает руки на груди и вопросительно смотрит.

— Касьян Переговорщик? Ваш начальник? Зачем ему бабушкино яблочко?

Ферст слышит перемены в голосе старух и надежда возвращается, он смотрит на неё осторожно, из-под лба и отвечает:

— Не зачем! Сломал он артефакт, бабушка! Вырвал у меня из рук и разбил тарелочку, а когда я попытался спасти хотя бы фрукт диковинный, то раздавил его своим черным сапогом.

Старуха воет и, задрав башку, ругается, да такой рёв идёт из старческой беззубой пасти, что не только в бараке, но и на улице у людей лопаются стаканы, гнутся ложки, взрываются приборы и моргает свет. Старуха материт Касьяна на одном языке — родном ей и всем жителям Улья, но делает это так мастерски, что может посрамить словарный запас любого: хоть бича, хоть академика-филолога. Старуха способна выиграть баттл с самим Сатоной или кто там у них главный, потому что её чёрный язык чернее самой чёрной ночи.

Она винит Касьяна во всех своих бедах и неприятностях. Она называет его предателем и человеческим лизоблюдом, мерзким жополизом и гондоном, наполненным кровью из его же члена. Она называет его уродом и однояйцевым. Она снова вспоминает про гондон из крайней плоти Касьяна и предлагает ему засунуть туда свой крючковатый нос, понюхать, чем пахнет раздавленное мужское яйцо, проколотое серебряной шпилькой.

Она желает ему утонуть в жёлтой подводной лодке и мечтает увидеть его труп, повешенный на ёлке. Она хочет накормить его козявками и летучими мышами-андроидами. Она зловеще улыбается и замирает на миг.

Двое из ларца, одинаковых близнеца, стоят, уткнувшись лбами в холодный цементный пол, который окрашен только их кровью, и каждый думает, жив он или мёртв.

— Не знаю, где ты сейчас Лютый, — шипит Карга и расплывается в улыбке. — Но я желаю тебе удачи, старик. Желаю прийти сюда, ворваться в этот гавёный мир и уничтожить их всех — поганых людишек и тех, кто им прислуживает. Ворваться в их дома и расстрелять в постелях, перевернуть колыбельки с младенцами и наслаждаться плачем. Идти по улице, расстреливая ментов, прохожих и дворников, приближаясь к рынку, где можно поджечь эшафот вместе с палачом. Ты будешь подходить всё ближе и ближе, а Касьян будет ждать тебя, вздрагивая от звуков своего пердежа, потому что он будет знать, что Карачун близко. Мороз идёт за ним, и скоро его яйца покроются льдом! Как же я хочу увидеть эту финальную разборку! Но не смогу, потому что два однояйцевых просрали мою тарелочку.

Она поворачивается и братья охают. Улыбка Карги стала шире широкого моря, а глаза краснее красной планеты. Первым не выдерживает Фёрст и на этот раз бьет об пол затылком, да там и замирает. Брат его не видит падения старшего и только следит безумным взглядом, как кряхчя поднимается со своего места старух с огненно-красными глазами.

5.

В дверь постучали и Он непроизвольно вздрогнул. Кто это пришел в такой мороз? Кому дома не сидится? Он поймал взгляд жены, которая что-то там вязала рядом, мелькая спицами и Она кивнула.

— Это Вася. Твой друг. Ты тоже его чувствуешь, зачем скрывать? Открой другу.

Конечно, это был Васька. Аура этого человека дышала жаром, как сердце Жар-птицы и они всегда знали о его приближении. Правда сегодня с ней было что-то не то. Не такие ощущения. Не тот запах, не тот оттенок цвета. Он не мог понять, что не так с этим человеком, но взгляд жены напоминал “ Открой ему. Не нужно с ними ссориться, пока у нас есть крыша над головой и это не доски барака».

Он встал и подошел к двери, когда друг, одноклассник жены и свидетель на свадьбе начал помогать кулакам ногами. Дверь слегка тряслась и прогибалась посередине, но сдаваться не собиралась.

— Горбун, открывай! Открывай, Горбуша, я знаю, что вы дома! Свет в твоем окне, как он нужен мне!

— Быстрее открывай, — попросила она. — Соседям не понравится, что у нечистых вечером такой шум.

— Слишком быстро ты согласилась с ними, — сказал он. — Не хочу больше таких слов в своем доме.

И два раза провернул ключ в замке.

— Извини, — сказала Она тихо, но Он уже не услышал. Он понял, что было не так с аурой человека.

Гость был пьян. Люди говорят «мертвецки пьян».Он выглядел как пьяный, воняло от него как от пьяного, и одежда растрепана как у пьяного. А ещё это хамское неаккуратное поведение. Пьяные всегда немного наглые, даже если застенчивы. Что-то отключается в моторике и вот уже вежливый, интеллигентный тихий друг вопреки всем слухам и недомолвкам дружащий с так называемыми «нечистыми» уже отпихивает плечом хозяина квартиры и входит.

— Здров, — и пошатываясь идет между расставленными на земле туфельками с одной стороны и ботинками с другой, как по мостику. Даже руки расставил для равновесия. — Горбун, наливай.

— Зачем ты так его называешь? — спросила Она и гость остановился, крякнув. — Ты у нас в гостях. Некрасиво.

Гость замолчал на мгновение и уставился на хозяйку дома. Она сидела у окна и черный точеный профиль ярким силуэтом выделялся на фоне, за которым кружила метель. Гость дернулся как от удара, некрасивым жестом почесал у себя между ног и клоунски поклонился:

— Мне бы чайку, хозяюшка. Не откажешь гостю и бывшему другу?

— Это почему бывшему? — она встала и указала на любимый диванчик одноклассника. — Присаживайся.

— Шутка. — Гость подкатился колобком к диванчику и плюхнулся в него выдохнув. — Бывших друзей не бывает, к сожалению. Вот поэтому и проблемы у людей. Мы слишком постоянные.

Она оглянулась через плечо, перед тем как исчезнуть на маленькой кухоньке и печально улыбнулась, но улыбку заметил только Он. Друг таких мини-знаков понять был не способен, поэтому он и остался только другом двадцать лет назад.

Горбун закрыл дверь и вернулся к своему месту, пуфик в ногах у супруги — на этот раз его занял гость и сидел теперь покачиваясь. Горбун остановился напротив толстяка — гостя и они уставились друг на друга: два толстяка-шарика, только один идеально круглый, упитанный и немного попахивающий спиртом, а второй деформированный посередине, будто-его пнули изо всей силы. Зато ухоженный и пахло от него молоком и дорогими духами.

— Что? — вдруг спросил гость и отвернулся. — На улице буря, какой сто лет не было, в новостях говорят. Но мы все знаем, что они скрывают. Толерантность современная, как я ее люблю. Лишь бы не обидеть нечистых.

Горбун вздрогнул.

— Извини, забыл, что ты не любишь когда вас так называют.

Горбун промолчал. Почему-то сегодня казалось безопасным не спорить с этим пьяным человеком. Вчера, позавчера, в другие дни когда толстяк приходил к нему в гости (на самом деле он шел к ней, к своей бывшей однокласснице) они могли спорить до хрипоты: о книгах, о фильмах, об истории и политике как внешней так и внутренней. Только было два нюанса. Толстяк особенно увлеченно и яростно спорил, когда Она была рядом, в комнате вместе с ними, а не на кухне. Когда её не было запал у него пропадал и они сидели практически молча, смущенно выпивая и перекидывались смущенными фразами. Почему-то без нее разговор не клеился и толстяк терял нить. Он пытался вернуть толстяка в строй и выдавал особенно смешную шутку или фразочку, а тот только криво улыбался и смотрел на дверь. Но вот когда Она возвращалась Василий оживал и расплывался счастьем по комнате, как кот, наевшийся сметаны. Споры вдруг продолжались и Она тоже участвовала в них смеясь до упаду над своими «мужичками».

И второе. Они никогда не говорили об Улье. Несмотря на то, что Василий работал в администрации города и был близок к некоторым кругам Она никогда не пыталась что-то узнать или порешать через него, как впрочем и ОН. Василий делал всё сам — молча и без пафоса. Поэтому и досталась им эта небольшая комнатка по соседству с нормальными людьми и поэтому никто ее не забрал до сих пор, а они не переселились в бараки. Поэтому соседи здоровались, хоть и сквозь зубы — они видели на какой машине приезжал к ним серьезный толстяк. Поэтому она громко смеялась, когда одноклассник приходил, поэтому поила его травяным чаем по своему рецепту, поэтому Он терпел противного гостя. Но раньше Васька не приходил пьяным.

— Я тут немного выпил, — он смущенно опустил глаза и покачал головой. — Любой бы выпил на моем месте. Даже напился бы до белых кроликов, а не просто выпил. Когда такое наваливается проще самому навалиться по синенькой. Эх, кому я говорю. Чаю!

Он вдруг заорал не по человечески громко и ударил кулаком по колену. Она удивленно выглянула из кухоньки и покачала головой:

— Ты почему кричишь, Васька?

— Настроение шикарное. Разве не видно? Чай будет или нет?

— Не командуй, — голова исчезла и где-то начал гудеть закипающий чайник.

— Бабы, — доверительным тоном сказал Васька и подмигнул, — все они одинаковые. Что обычные, что нечистые — поверь мне, все они одинаковые даже в том самом месте. Я проверял.

— Не нужно.

— Что не нужно?

Толстяк явно напрягся и хозяин дома задумался на мгновение стоит ли продолжать, инстинкты подсказывали «нет», не трогай его, не нужно тыкать палкой вонючее — будет вонять еще сильнее, но на этот раз слушаться внутреннего голоса он не стал. Может быть и дурак, но дурак с принципами.

— Не нужно говорит слово «нечистый» в моем доме.

Гость громко икнул и уставился на него своими свиными глазками. Взгляд его не предвещал ничего хорошего и Он видел ауру вокруг толстяка. Багрово-красное пятно как нимб следовало за головой гостя пульсируя, как сердце. А еще оно хлопало, как парус на ветру и неприятно било по ушам. Красный — цвет крови и цвет ярости или ненависти, а в таком виде это просто пульсация злобы, временно скрываемая внутри чьей-то больной башки.

— В «твоем» доме? Ты сказал в «твоем» доме? — Он прошипел это наклонившись в его сторону, специально тихо, не хотел, чтобы слышала Она. Но вот унизить хозяина он был не прочь. Это все аура. Она портит человека. — Ты забыл откуда взялась эта комнатка? Ты забыл в каком городе ты живешь и в какой стране?

— Не забыл.

— Вонючий Улей. Он настолько вонючий, что проезжая мимо его кирпичных стен подхватываешь вонь. Веришь, один раз мне пришлось пересечь границу буквально на пару минут — нужно было решить один вопрос с Фольклористом и вонь Улья вцепилась в меня намертво. Меня чуть не побили на улице, приняв за нечистого, меня не пустили в магазин из-за запаха, меня чуть не пустили в отель на деловую встречу. Понимаешь, что это значит?

Он замолчал и уставился на собеседника, буравя его глазками, а тот подумал, когда же Она наконец сделает этот гадский чай и придет сюда. Быстрее бы, очень уж сильно пульсирует и хлопает крыльями багряная аура. Очень уж налились красным свиные глазки. Очень уж ноздри сильно раздуваются и нос издает хлюпающие звуки.

— Наверное. Думаю нам стоит выпить чаю и успокоиться.

— Это означает, — прерывает его собеседник махнув рукой, — что прокажённых не пускают на порог. Что прокаженных всегда боялись и обходили стороной. Что одежду прокаженных сжигали, места где они жили заливали химией, а самих чудиков отправляли в специальные лагеря с такими же чумными, понимаешь? Зараза к заразе не пристает, вот в чем дело. Поэтому и нечистых селят в Улье, чтобы вы копошились там как гребаные пчелы. Собирали мед, для матки — царицы и не кусали нормальных людей.

— Перестань.

— Что?

— Перестань так говорить?

— Что ты сказал?

Василий Батькович шептал это, как шептал и хозяин дома. Они оба не хотели напугать её, и они с одинаковой силой ненавидели и презирали друг друга. Только один человечек удерживал этот периметр ненависти и злобы. Она сейчас на кухне очень медленно, невероятно медленно готовила травяной чай.

— Все нормально, Василий.

— Не называй меня так. Ты знаешь мое отчество, нечистый. Каждый раз когда я разговариваю с тобой, то пропитываюсь вонью Улья, он достает даже сюда — вы притягиваете его на расстоянии. Соседи чувствуют, как ваша вонь туманом выходит из-под дверей и они уже бурчат, мне каждый раз приходится успокаивать их и пару раз я перехватывал заявы в ОКН, если ты понимаешь о чем я. Ты многим мне обязан горбун. Очень многим. И я еще ничего не просил взамен.

Он молчал. Он не хотел спрашивать чего хочет этот жирный колобок, пришедший в пьяном виде в его дом и угрожающий хозяину.

— Не спросишь? Тогда я сам отвечу. У меня деловая встреча завтра. Нужно поговорить с очень важными людьми. Мы встретимся в театре, завтра очень громкая премьера и будет вся элита. Как там она называется? Вроде бы «Резня на бензоколонке Вязов» или типа того. Наслышан?

Он не ответил, но гость был удовлетворен.

— Верю, что наслышан. Трое ваших вампиров порешали всех застрявших на станции во время непогоды. Да вот только один выжил и вся правда выйдет наружу завтра на премьере. Билеты продают всем, даже вашим. Ничего личного, просто бизнес, пойдешь? Ну я так и думал. С твоим горбом трудно будет пропихнуться к своему месту, а с твоей бедностью и жадностью купить билет ещё труднее. А мне нужна спутница на вечер. Понимаешь? Я одинок не только потому что я умный или типа того, я умею шутить, обладаю властью и кредитами, но моя дружба с нечистыми выходит мне боком. У меня до сих пор нет спутницы жизни, а на такие встречи по одному не ходят. Я хочу одолжить твою жену на вечер.

Горбун вдруг шагнул на него и толстяк вскочил:

— Стоять! Или я начну кричать! Ты хочешь напугать женушку?

Он стоял и тяжело дышал, он смотрел на гостя и желал вырвать сердце у него из груди, хотел чтобы аура из красной стала черной, потом серой, прозрачной и пропала совсем. Но он удержался. Так нельзя. Времена вражды и войн давно прошли. Толстяк улыбнулся, оскалился как самая ехидная на свете гиена. Они всегда скалятся когда чувствуют слабость противника.

— Один вечер. Одна премьера. Она играет мою подругу и всё. Если, конечно, она сама не захочет продолжения.

Толстяк замолчал, ожидая гневной реакции — чувствовал что наверное перегнул палку, но Он просто отрицательно качал головой.

— Нет? Ты уверен, что твоя гордость стоит того, что ты можешь потерять? Что будет когда ОКН наведается с проверкой к тебе на работу? А к твоей женщине? А если нервные пацаны с кастетами будут дежурить около подъезда, ожидая твою жену идущую с работы? А если полиция внимание обратит? Комиссии начнут ходить с проверками, дом трясти и все в доме будут знать из-за кого такое движение? Ты не пожалеешь тогда, что жену в театр не отпустил?

Он молчал. Она слишком долго сидела на кухне, как будто-то знала о чем говорят мужчины.

— И ты приходи на премьеру, — добавил толстяк. — Я думаю будет интересно.

6.

А тем временем нервные пацаны с кастетами действительно дежурили около подъезда, вот только у другого. Их было двое: длинный, усатый сын директора мебельного склада по кличке Щека и его лучший друг, а по совместительству телохранитель Пузо.
Долго стоять на морозе было невыносимо и они часто бегали греться в подъезд, но боялись пропустить бабку и выскакивали назад в пургу, в мороз и в плохое настроение. Чтобы выдерживать все это на протяжении часа нужно было очень бабку не любить и Щека ее не любил по личным причинам. А Пузо… просто всегда был рядом.
— Я сейчас себе все причиндалы отморожу, — сказал растирая посиневшие ладони мажорчик, — склоняюсь к тому, чтобы идти домой и вернуться позже. Например через неделю.
— Согласен, — Пузо всегда был согласен не работать.
— Конечно ты согласен, — сразу передумал Щека и стряхнул намерхающий снег со своих жидких усиков. — Тебе лишь бы жрать и спать. А наказывать нечисть я должен сам.
Он попрыгал на месте и постучал ладошками над головой, пытаясь согреться. Пузо предусмотрительно отошёл в сторону, чтобы не получить в ухо от усатого спортсмена. Он действительно хотел в тепло, выпить горячего чаю с пирогами и завалиться спать, но Щеку лучше не обижать.
— Напомни чего она тебе сделала, шеф.
— Я тебе не шеф. Отказала она мне, говорил же.
— Не дала? Так ей же лет девяноста не меньше. И это же нечистая.Не понимаю я тебя, шеф, в последнее время.
— Ты дурак? — Щека остановился и толкнул друга в плечо, так что тот отступил на шаг к подъезду. — Я же рассказывал. Отказала мне старая ведьма. В грубой форме выставила за дверь без зелья и денег, а я очень отказы не люблю. Нечистая не будет выставлять за дверь человека безнаказанно, им только дай волю.
— Ясно, — ответил Пузо. — Ну сейчас можешь все ей высказать сам. Вон она идет.
Бабка продиралась сквозь снег, как маленький занесенный снегом трактор идет сквозь пургу.
— В такую погоду даже нечисть дома сидит, — сказал Щека и нырнул влево, прячясь за доской объявлений. В кармане он уже нащупал резиновую дубинку. — Ведьмы хуже нечисти.
Пузо уже не слышал его из-за ветра и потому что сам ушел вправо. За почтовыми ящиками он спрятал канистру с бензином и нужно было ее откопать, снегом наверное уже занесло. Лыжные маски они вытащили почти одновременно. Нечисть практически невозможно убить, но можно помучить, так чтобы она и через сотню лет вспоминала неожиданную встречу под подъездом.
Канистра была на месте, как и скотч, молоток, гвозди, нож-выкидуха и пара досок. Пузо достал из кармана выдвижную полицейскую дубинку и прищурился — бабка уже была в трех шагах и Щека уже выскочил напротив, ожидая, что задницу ему прикрывает друг.
Бросив канистру Пузо побежал смешно задирая ноги к ним, снег очень мешал быстро передвигаться, но хорошо, что всё было рядом. Он успел увидеть как Щека почему-то пропустил старушку и даже кивнул ей, а когда она прошла мимо резко замахнулся и ударил по затылку сверху вниз. Пузо подскочил и добавил от себя, а потом принял в обьятия рухнувшее тело и потащил в сторону.
— Она не видела твое лицо?
— Конечно не видела, я же маску одел.
— А зачем пропускал её?
— Хотел по затылку дать, так надежнее.
— Шеф, крест будем сооружать? Или ну его нафиг?
— Я тебе не шеф, задрал уже. Конечно, будем. Сожжем ведьму на кресте, как в старые добрые времена. А завтра идем в театр, на премьеру.
— Ну, блин. В такую погоду только ведьмы по улицам ползают и уборщики дорог. Можно я не пойду?
— Пойдешь. Я не буду твоим другом, если позволю пропустить легендарный спектакль. Говорю тебе, там будут все.
— Я не все…
— Хватит стонать. Лучше бабке врежь, а то сейчас очнется и сопротивляться начнет.
— Хорошо, шеф.

7.

Трое полицейских последний раз смотрят на АЗС № 13 опутанную желтыми лентами, как дерево листьями и разворачиваясь идут к машине. Метёт уже не так сильно, но элегантный лексус рядом с их служебкой они заметили не сразу. Не удивительно пока не открывается дверь и наружу не вылазит мужчина кажется, что это всего лишь часть сугроба
— Чёрт побери, — сказал первый полицейский или коп № 1. Имя не важно.
— Приехал, — вздохнул полицейский № 2. Имя не важно.
— Припёрся, — прорычал вполголоса расстроенный полицейский № 3. У него болел живот и тошнило после завтрака тем, что ему передала девушка. Нужно выкинуть сучку на улицу. Имена обоих не важны.
Зато важно кто сейчас бежит им навстречу и этот кто-то очень зол. Гребаный владелец сети автозаправок «Наш Газ». Владелец или генеральный директор — не важно. Шишка большая и влиятельная — настоящий прыщ на жопе.
— Кажется он зол, — задумчиво говорит полицейский № 2. Хозяин автозаправок спотыкается, постоянно проваливается под снег и ветер бросает его из стороны в сторону, как потерянный манекен.
— Поэтому ты всегда номер два, — говорит полицейский № 1. — Доходит как до жирафа. Ясно, что он зол. Заправку мы не откроем ещё долго. Погода задержала экспертов, а им там работать и работать. Бабло уходит сквозь пальцы, а эти ребятки не любят терять денежку.
— На премьеру пойдешь? — неожиданно спрашивает полицейский № 3. — Ну в театр. Об этом деле.
— Какую премьеру? — удивляется полицейский № 1 и он уже не первый, обидно. — Даже не слышал об этом.
— Ну ты даёшь, — удивляются напарники.
Газовый магнат матерится и падает лицом вниз только успевая выставить руки вперед. Так и падает в своей дорогой дубленке, костюме, сапожках на меху и дурацкой с ушами (но наверное очень дорогой шапке). Он так и барахтается, как большой, неуклюжий северный человеко-жук. Напарники бросаются поднимать уважаемого человека, а тот отталкивает их, пытается встать сам и ветер насмехаясь швыряет его обратно и крутит по земле.
«Мне нужно в театр, — думает полицейский № 1 — Я очень устал от этого всего».

***

Последняя глава. В четверг выйдет финальный кусок.

Мой телеграмм, если не захочется прощаться - https://t.me/severmisha

Мороз на АТ - https://author.today/work/119527