Бесславныя Изврги⁠⁠

Дiсклѣймеръ: В одной из веток комментов наткнулся на такой формат изложения тарантиновских Бешеных псов и решил поделиться с вами пиком (лишь по моему скромному мнению) карьеры Тарантино. Да, уже жду и предвкушаю себбе в панамку языковедов.

Драма въ пяти дѣйствіяхъ, съ прологомъ и эпилогомъ

Дѣйствующія лица:

• Гансъ Ланда, полковникъ СС, по прозванію «Охотникъ за жидами».

• Лападитъ — французскій фермеръ.

• Мадамъ Лападитъ — его жена (роль безъ словъ).

• Дочери Лападита — три юныя крестьянки.

• Шошанна Дрейфусъ, дѣвица еврейскаго происхожденія, содержательница парижскаго кинематографа.

• Альдо Рейнъ, лейтенантъ арміи Сѣверо-Американскихъ Штатовъ, по прозванію Альдо-Апачъ.

• Фредерикъ Цоллеръ, ефрейторъ германской арміи, прославленный стрѣлокъ.

• Бригитта фонъ Хаммерсмаркъ, знаменитая актриса, тайная агентка союзниковъ.

• Марсельъ, кинематографистъ, слуга Шошанны, еврейскаго рода.

• «Изверги» — отрядъ американскихъ солдатъ еврейскаго корня: Донни Доновицъ, по прозванію «Жидъ-Медвѣдь», и прочіе.

• Ефрейторъ Бутцъ — нѣмецкій солдатъ, плѣнникъ въ лѣсу.

• Гитлеръ, Геббельсъ, Герингъ, Бормангъ — вожди Третьяго Рейха.

Прологъ

Франція, лѣто 1941 года. Домъ фермера Лападита — просторная ферма среди холмовъ, неподалёку отъ Нанси. Сѣрое небо. Гдѣ-то вдали слышенъ гулъ самолётовъ. За столомъ сидитъ семейство Лападитовъ — самъ хозяинъ, его жена и три дочери. Внезапно въ дверь стучатъ. Входятъ трое солдатъ СС, за ними — полковникъ Гансъ Ланда въ щегольскомъ плащѣ, съ любезною улыбкой на устахъ. Онъ снимаетъ фуражку, кланяется дамамъ.

Ланда (по-французски, съ лёгкимъ акцентомъ): Прошу прощенія за вторженіе, сударь. Я — полковникъ Ланда. Мы ищемъ нѣсколькихъ бѣглыхъ враговъ Рейха. Не будете ли вы столь добры отвѣтить на нѣсколько вопросовъ?

Лападитъ (вставая, съ напускнымъ спокойствіемъ): Входите, господинъ полковникъ. Чѣмъ могу служить?

Ланда: Благодарю. (Онъ садится на предложенный стулъ, достаётъ трубку, не торопясь набиваетъ её табакомъ.) Вы, я вижу, честный крестьянинъ. У васъ дойное стадо? Молоко у васъ, должно быть, отличное. Моя бабушка въ Страсбургѣ всегда говорила, что лучшее молоко — отъ коровъ, кои пасутся на зелёныхъ склонахъ. Скажите, сударь, вы любите молоко?

Лападитъ: Да, господинъ полковникъ. Мы пьёмъ своё, домашнее.

Ланда: Прекрасно. Я тоже люблю молоко. Особенно съ мёдомъ. Но, знаете, я не выношу, когда его разбавляютъ водою. Вкусъ становится преснымъ, обманчивымъ. (Онъ прикуриваетъ трубку, выпускаетъ кольцо дыма.) Вотъ такъ же и люди. Нѣкоторые притворяются французами, а на дѣлѣ — совсѣмъ другіе. Вы понимаете, о чёмъ я?

Лападитъ (сглатывая): Не совсѣмъ, господинъ полковникъ.

Ланда: О, простите мою философію. Я просто хочу сказать, что въ этой странѣ, гдѣ мы, нѣмцы, наводимъ порядокъ, мы часто встрѣчаемъ тѣхъ, кто прячется. Евреи, напримѣръ. Вы знаете, какъ я ихъ нахожу? Я спрашиваю себя: «Если бы я былъ евреемъ, куда бы я спрятался?» И чаще всего я нахожу ихъ тамъ, гдѣ они меньше всего ожидаютъ. (Онъ дѣлаетъ паузу, оглядывая комнату.) У васъ, я вижу, есть подвалъ?

Лападитъ: Есть, но тамъ лишь картофель да старыя бочки.

Ланда: Я непремѣнно хочу взглянуть на вашъ картофель. Я большой любитель картофеля. Но прежде, чѣмъ мы спустимся, позвольте мнѣ задать вамъ одинъ вопросъ. (Онъ наклоняется вперёд, голосъ его становится тише, но острѣе.) Вы, сударь, когда-нибудь слышали о томъ, что я называю «еврейской чумой»? Нѣтъ, не отвѣчайте. Я знаю, что вы слышали. Мы всѣ слышали. Но вот что мнѣ любопытно: какъ вы думаете, почему мы, нѣмцы, такъ усердно ищемъ ихъ? Потому что они — крысы. Они прячутся въ норахъ, подъ половицами, за печками. А когда ихъ находятъ, они пищатъ, просятъ пощады. Но я не люблю стрѣлять въ нихъ, когда они бѣгутъ. Я предпочитаю, чтобы они смотрѣли мнѣ въ глаза. Это благороднѣе.

Ланда встаётъ и направляется къ буфету, гдѣ стоитъ графинъ съ виномъ. Онъ наливаетъ себѣ стаканъ, отпиваетъ.

Ланда: Отличное бургундское. Вамъ стоитъ гордиться своимъ погребомъ. (Онъ подходитъ къ люку въ полу, ведущему въ подвалъ.) А теперь, сударь, я попрошу васъ открыть сей люкъ.

Лападитъ (блѣднѣя): Тамъ только картофель, господинъ полковникъ...

Ланда: Я вѣрю вамъ. Но я хочу убѣдиться собственными глазами. Знаете, есть такая пословица: «Довѣряй, но проверяй». Я всегда ей слѣдую. (Онъ берётся за ручку люка, но останавливается.) Впрочемъ, я передумалъ. Давайте поиграемъ въ игру. Я задаю вамъ одинъ вопросъ, вы отвѣчаете «да» или «нѣтъ». Если вы солжёте, я узнаю. Я всегда узнаю, потому что я — охотникъ. Итакъ: есть ли подъ этимъ поломъ евреи?

Лападитъ (послѣ долгой паузы): Нѣтъ.

Ланда (улыбаясь): Отлично. Вы честный человѣкъ. Но я всё же открою люкъ, просто ради интереса.

Онъ рывкомъ открываетъ люкъ. Изъ-подъ пола доносится приглушённый дѣтскій плачъ. Ланда медленно поворачивается къ фермеру.

Ланда: Сударь, вы только что солгали мнѣ. А я не терплю лжи. (Онъ подаётъ знакъ солдатамъ. Тѣ бросаются къ люку, кричатъ по-нѣмецки: «Раус! Раус!» Изъ подвала вылѣзаютъ испуганные люди — семья Дрейфусъ: отецъ, мать, двѣ дочери, включая Шошанну.)

Отецъ Дрейфусъ (падая на колѣни): Пощадите, полковникъ! Мы ни въ чёмъ не повинны!

Ланда (смотря на него съ любопытствомъ, какъ на насѣкомое): О, вы — жидъ. Я вижу это по вашему носу. (Онъ поворачивается къ Лападиту.) А вы, сударь, заплатите за укрывательство. Но прежде — мои солдаты исполнятъ свой долгъ.

Солдаты СС выстраиваютъ семью Дрейфусъ вдоль стѣны. Ланда подходитъ къ Шошаннѣ, которая дрожитъ.

Ланда (тихо): Дѣвочка, смотри на меня. Запомни моё лицо. Ибо я — тотъ, кто даритъ жизнь или смерть. Сегодня я подарю тебѣ бѣгство.

Онъ велитъ солдатамъ разстрѣлять родителей и старшую сестру. Гремятъ выстрѣлы. Тѣла падаютъ. Шошанна съ крикомъ бросается къ садовой калиткѣ и бѣжитъ черезъ поле. Ланда достаётъ пистолетъ и цѣлится ей въ спину, но стрѣляетъ чуть выше — пуля ранитъ её въ плечо. Она падаетъ, но тотчасъ вскакиваетъ и скрывается за деревьями.

Ланда (убирая оружіе): Ахъ, какая досада. Промахнулся. Но, можетъ быть, такъ даже лучше. Она унесётъ съ собою легенду о моей жестокости. (Онъ поворачивается къ Лападиту.) А васъ, сударь, я приказываю разстрѣлять немедленно. Жена и дочери пусть живутъ — имъ будетъ что вспоминать.

Солдаты хватаютъ фермера. Ланда надѣваетъ фуражку, поправляетъ плащъ и выходитъ изъ дома, насвистывая. За спиной раздаются выстрѣлы.

Дѣйствіе первое

Три года спустя. Парижъ, оккупированный нѣмцами. Кинематографъ Шошанны, нынѣ именуемой Эммануэль Мимо.

Шошанна, принявъ имя француженки, управляетъ своимъ заведеніемъ, гдѣ крутятъ нѣмецкія киноленты. Судьба сводитъ её съ ефрейторомъ Фредерикомъ Цоллеромъ, героемъ фронта, который восхищёнъ ею и хочетъ устроить въ ея кинематографѣ премьеру своего фильма.

Цоллеръ: Мадемуазель, я устрою такъ, что на премьеру моей картины пріѣдетъ самъ фюреръ. Вся верхушка Рейха будетъ здѣсь.

Шошанна (въ сердцѣ своёмъ): О, сколь дивная возможность! Я сожгу ихъ всѣхъ въ пламени сего зала! (вслухъ) Съ величайшимъ удовольствіемъ, господинъ ефрейторъ.

Она замышляетъ поджечь кинематографъ во время показа, заперевъ двери, дабы всѣ вожди Третьяго Рейха погибли въ огнѣ. Въ помощники она берётъ Марселя, своего кинематографиста.

Дѣйствіе второе

Гдѣ-то въ оккупированной Франціи. Альдо Рейнъ собираетъ отрядъ изъ восьми американскихъ солдатъ еврейскаго происхожденія.

Рейнъ: Слушайте, изверги! Каждому изъ васъ я приказываю принести мнѣ по сто скальповъ нѣмецкихъ. Мы будемъ сѣять ужасъ въ сердцахъ враговъ. Мы оставляемъ въ живыхъ одного, дабы онъ разсказывалъ о насъ легенды. Мы — призраки, коихъ самъ сатана страшится.

Отрядъ совершаетъ дерзкіе налёты на нѣмецкіе посты. Слухи объ «извергахъ» разносятся по всему Рейху. Гитлеръ, узнавъ о нихъ, приходитъ въ ярость. Солдаты Рейна оставляютъ одного выжившаго послѣ каждой расправы, дабы страхъ ширился.

Дѣйствіе третье

Лѣсная чаща. Отрядъ Рейна захватываетъ нѣмецкій патруль. Всѣхъ, кромѣ одного, убиваютъ. Оставшагося — ефрейтора Бутца — привязываютъ къ дереву. Альдо Рейнъ подходитъ къ нему съ ножомъ въ рукѣ.

Бутцъ (дрожа): Я прошу пощады... Я — простой солдатъ, я никого не убивалъ...

Рейнъ: Нѣтъ, ты убивалъ. Ты носилъ эту форму, ты стрѣлялъ по приказу, ты былъ частью машины, что давитъ мой народъ. Но я оставлю тебѣ жизнь. Я сдѣлаю тебѣ подарокъ — такой, что ты никогда его не снимешь.

Онъ вырѣзаетъ на лбу Бутца глубокую свастику. Бутцъ вскрикиваетъ отъ боли.

Рейнъ (наклоняясь къ самому его лицу): Слушай меня, ефрейторъ. Война кончится — можетъ быть, черезъ годъ, можетъ, черезъ два. И тогда вы, нацисты, снимете свою славную форму, спрячете орловъ и кресты, станете мирными гражданами, будете ходить въ штатскомъ и притворяться, что никогда не служили Рейху. Вы скажете: «Я не зналъ», «Я лишь исполнялъ приказы», «Меня заставили». И многіе повѣрятъ вамъ, ибо люди любятъ забывать. Но ты, Бутцъ, не сможешь забыть. И никто не сможетъ забыть, взглянувъ на твой лобъ. Когда ты надѣнешь цивильное платье и выйдешь на улицу, всякій прохожій увидитъ сей знакъ и поймётъ, что ты — нацистъ, палачъ, участникъ злодѣяній. Ты будешь носить эту печать до самой смерти. Она будетъ горѣть на твоёмъ челѣ, какъ клеймо Каина. Форма снимается, а преступленіе остаётся. И ты никогда не станешь невиннымъ, какъ бы ты ни отрекался. Ступай. Разскажи своимъ генераламъ, что съ тобой сдѣлали «изверги». И скажи имъ, что это — лишь начало.

Рейнъ отрѣзаетъ верёвки. Бутцъ, шатаясь, уходитъ въ лѣсъ, зажимая окровавленный лобъ. Рейнъ смотритъ ему вслѣдъ и усмѣхается.

Рейнъ (своимъ людямъ): Вотъ такъ мы пишемъ свою исторію.

Дѣйствіе четвёртое

Таверна въ оккупированной Франціи. Тайная встрѣча.

Альдо Рейнъ встрѣчается съ Бригиттой фонъ Хаммерсмаркъ, знаменитой актрисой и тайной агенткой союзниковъ. Она сообщаетъ, что на премьеру въ кинематографъ Шошанны соберутся всѣ главари Рейха.

Бригитта: Въ театрѣ будетъ самъ Гитлеръ. Я могу провести васъ туда. Всѣ мы переодѣнемся въ итальянскихъ офицеровъ.

Рейнъ: Отлично. Мы заложимъ взрывчатку за экраномъ и уничтожимъ всю сію гидру разомъ.

Однако въ тавернѣ случается перестрѣлка. Отрядъ теряетъ двухъ товарищей. Бригитта ранена. Но планъ остаётся въ силѣ.

Дѣйствіе пятое

Кинематографъ Шошанны. День премьеры.

Шошанна и Марсель готовятъ горючіе матеріалы. Она замѣчаетъ, что въ залѣ присутствуетъ полковникъ Гансъ Ланда — тотъ самый, что убилъ ея семью. Она трепещетъ отъ ненависти, но сдерживается.

Шошанна (про себя): Сегодня ты сгоришь, палачъ. И вмѣстѣ съ тобою — весь вашъ проклятый Рейхъ.

«Изверги» проникаютъ въ кинематографъ подъ видомъ итальянскихъ офицеровъ. Донни Доновицъ («Жидъ-Медвѣдь») и другой солдатъ закладываютъ взрывчатку за экраномъ.

Дѣйствіе шестое

Въ кинематографѣ. Начинается показъ. Въ ложѣ сидятъ Гитлеръ, Геббельсъ и прочіе вожди.

Шошанна поднимается въ свою ложу, дабы въ нужный мигъ подать знакъ Марселю. Планъ «изверговъ» почти готовъ. Но Гансъ Ланда, заподозривъ неладное, проникаетъ въ залъ и вступаетъ въ переговоры съ Альдо Рейномъ. Рейнъ и его люди схвачены.

Ланда: Лейтенантъ Рейнъ, я знаю, кто вы. Но я сдѣлаю вамъ предложеніе. Я отпущу васъ и вашихъ людей въ обмѣнъ на мою безопасность и почётныя условія сдачи. Я желаю перейти на сторону союзниковъ.

Рейнъ: Ты — гнусный предатель, Ланда. Но... я согласенъ.

Ланда отпускаетъ Рейна, но тотъ про себя клянется отомстить.

Кульминація

Въ то же самое время Шошанна, не вѣдая о планѣ «изверговъ», подаётъ знакъ Марселю. Тотъ поджигаетъ горючіе матеріалы. Взрывъ! Кинематографъ объятъ пламенемъ.

Шошанна смѣется, глядя на горящихъ враговъ, но въ сей мигъ Цоллеръ, охваченный безумствомъ, стрѣляетъ въ неё. Она падаетъ, но умираетъ съ улыбкою: враги ея гибнутъ.

Въ то же время Донни Доновицъ, «Жидъ-Медвѣдь», пробивается сквозь дымъ и пламя. Онъ встрѣчаетъ Гитлера и Геббельса и разстрѣливаетъ ихъ изъ автомата. Вся верхушка Рейха гибнетъ въ огнѣ и свинцѣ.

Эпилогъ

Лѣсъ на границѣ Франціи. Альдо Рейнъ и его уцѣлѣвшіе люди ведутъ Ганса Ланду на мѣсто обмѣна. Рейнъ, сдержавъ слово, отпускаетъ его, но прежде приказываетъ привязать плѣнника къ дереву.

Рейнъ (вынимая ножъ, съ холоднымъ спокойствіемъ): Полковникъ Ланда, я обѣщалъ вамъ жизнь — и я сдержу слово. Но я не обѣщалъ сохранить вашу репутацію.

Онъ вырѣзываетъ на лбу Ланды глубокую свастику. Тотъ вскрикиваетъ, но сдерживается.

Ланда (сквозь зубы): Мерзавецъ... вы заплатите за сіе.

Рейнъ: Нѣтъ, платить будешь ты. И вотъ что я тебѣ скажу, Ланда. (Онъ наклоняется къ самому уху полковника.) Война скоро кончится. И тогда всѣ ваши — всѣ нацисты — снимутъ свои мундиры, спрячутъ орлы и кресты и попытаются затеряться среди мирныхъ гражданъ. Они скажутъ: «Я не зналъ», «Я лишь исполнялъ приказы», — и будутъ жить, притворяясь людьми. Но ты, Ланда, не сможешь спрятаться. Ибо этотъ шрамъ, что я вырѣзалъ у тебя на лбу, останется съ тобою навсегда. И когда ты снимешь свою форму, когда надѣнешь штатское платье и выйдешь на улицу, всякій, кто взглянетъ на твой лобъ, узритъ твою истинную сущность. Онъ поймётъ, что ты — нацистъ, убийца, палачъ, охотникъ за невинными душами. Форма можетъ быть сброшена, но злодѣяніе неизгладимо. И тогда ты станешь изгоемъ, презрѣннымъ всѣми, ибо самъ Господь отмѣтилъ тебя симъ знакомъ. Ты будешь носить его до самой смерти, и никто не приметъ тебя за порядочнаго человѣка. Сіе — моя послѣдняя любезность тебѣ.

Ланда молчитъ, прижимая руку къ кровоточащему лбу. Рейнъ отрѣзаетъ верёвки.

Рейнъ: Ступай. Но помни: твоя форма снята, но ты всегда будешь въ ней — въ глазахъ каждаго, кто увидитъ твой ликъ. (Отступаетъ на шагъ.) Сіе, пожалуй, и есть мой шедевръ.

Ланда, пошатываясь, уходитъ въ лѣсную чащу. Рейнъ смотритъ ему вслѣдъ, потомъ поворачивается къ своимъ людямъ и усмѣхается.

Занавѣсъ.

P.S.: @Re.Tarded, спасибо тебе за идею.