Бабушкино ностальгическое-откровенное
Иногда нападает на бабушку откровенность. Без просьбы нашей, без вопросов – просто так, неожиданно, ни с чего. Начинает говорить внезапно на какую-то тему и говорит-говорит-говорит, словно не нам даже, а себе самой. Правда, недолго обыкновенно такие монологи во рту у ней держатся, ну, там минутку-две. А тут что-то за одним праздничным застольем бабушку понесло, цельных двенадцать минут говорила без умолку, да такое говорила, что никто прежде и не слыхивал от неё:
— Помню, Колька мой, ну, дедка-то ваш, на гульянье в деревне где-то заснул. А я с энтим парнем, его Ванькой звали, вроде – я взяла, да с им и ушла. Я с ним дружила. Дедушка-то заснул, а я другого парня захватила на зло, с другим ушла. Он проснулся, а меня нигде нету. Как он меня искал-то, ой, долго искал, всюду! И парня энтого искал, и меня искал, по всей деревне до чего добегалси, шаровары разорвал в драбадан, по репьям да травам нас искавши-то.
— Как же он после этого на тебе женился-то? Если у тебя столько женихов было других.
— Чего женился? Взял и женился.
— Я говорю, деда-то как на тебе женился после этого?
— Так и женился. Как женился? Видишь, женаты!
— Так коли ты со всеми гуляла, как же! Разве тогда принято так было?
— Гулящие-то это парни тогда были, это они, как собаки сзаду за девками тащилися! У меня парней много было, да. Только вот деда ваш захватил меня. Первый он меня захватил и всё. Деда меня перехватил – он видал, сколько за мной парней-то увиваются, вот и подумал, что хороша я, значит, девка. Ну, и то – худую-то меня не любили б вси, а меня любили, много кто любил. Мать меня очень любила. Его мать-то, свекровка моя, ой, шибко она меня полюбила…
Бабушка делает глоток чаю, смачивает губы и продолжает:
— Меня парни любили, что ж тут плохого-то. Так скажу, я вот тогда уже и нажилась, и замуж вышедши стала, уже и Коленьку моёго с армии дождавши была, и сюда мы приехали. А Шурка, сестра моя, еще всё замуж не вышедши была, о как! Кому свезёт, кого полюбят – тот и хорош. Меня очень любили парни. А чего не любить, опять же скажу? Я сильно бедовая была, ой. Вся я насквозь бедовая. И песни завсегда пела, и плясала русского, и кадриль плясала в усмерть, покуда ноженьки держали, всё плясала. И пела много, всегда пела. Только вот читать не умела, да.
— А твоя мать ничего не говорила про парней, не гоняла их от тебя?
— Ой, она, помнится, на меня всю ноченьку бывало через окошко глядела: где я, да когда, да куда, да с ким гулять пойду. Ой, говорила она мне, всяко говорила, не молчала. Она покойношка, царство ей небесное, так говаривала: «за тобой, Любка, всякий раз, как за сукой кобелей, так и тянутси, так и тянутси сзаду». А что, правда это – меня все парни любили. Любили меня. Ужас, как меня любили. Во всей деревне-то всего две Шурки было, так вот они без парней ходили, у них парней не было, не знаю почему, не было и всё. Хотя у нас до войны-то, да и после тоже – у нас столько парней на деревне было! Не то, что как вот теперь – за дверь сунешси, да не сышешь. Это у вас теперь-то парней не найти, да. А у нас хорошо было, ой, и парни у нас очень хороши были – любого выбирай.
— Так мама твоя серчала на тебя и на твоих парней, выходит?
— Зачем серчала-то? Меня парни любили, да. Ну, я-то подолгу ходила ведь с одним. Хотели, то есть любили меня многие, но ходила я с одним, с Коленькой с моим, с другими так, дружила разве только для смеху. Вот это вот, смешное наше с им помню, до свадьбы ишо бывало. Помню, мы с Коленькой моим-то пришли с Ваньково на Новинку, на его деревню Новинку, где евонные родители жили. А там то ли свадьба была, то ли праздник какой-то, вечер. Вечер был какой-то, плясали вси, всю избу-то заплясавши кадрилем. Старики по краям на скамьям сидевши были. Мать евонная там сидела, бабушка евонная тоже там сидела. Он ключ, помню, взял – хотел, чтоб мы пошли куда-то на двор закрылись. А нас к столу позвали, как барей каких посередь усадили. Мы сели, калиток всяких наелись там под закрички разны, чаю напились по семи стаканов, так и не пошли уж никуда – до того калиток досыта оболопавши были с праздника. И потом, как оженивши мы уже стали, бабка евонная меня шибко любила, всегда любила. И маменька, сверковка тоже очень любила.
— Ты была у ней любимая невестка, получается?
— Да, любимая. Самая любимая. Она Тоньку не любила, Тонька лодырем была и толста, как корова тельная. А я работяща да худенька, всё скоренько успевала, вся убегавши по хозяйству была, зато всё направлено у нас было. Она с нами потому и жила все время, глядела, как живём, любила с нами жить. Любила меня она до смерти… Померла потом. И бабка померла, и маменька-свекровка, вси умёрши сделались, вси… Вот и Коленька мой теперь-то с ими тож…
Бабушка умолкла. Мы спужались, что сейчас от весёлой ностальгии по парням и прочим приключениям юности бабушка перейдёт к своей сегодняшней реальности: с приближающейся смертью, с мокнущим кладбищенским грунтом, с бестолковыми нами и, чего доброго, к слезам. Ей вообще-то ни к чему бы плакать, и без того сердце частенько быстрее нужного бьётся, а уж к ночи и вовсе не надо бы. Мама встала из-за давно уже опустевшей и даже успевшей высохнуть чайной чашки, сказала:
— Так, ты капли-то пойдёшь капать или как? Капли пора уже пускать, капли!
— А, капли… Пора уж, да? Пойду пускать, иду. Сведи меня, чтоб на кошку-то мне не свалиться с устатку.
Приостанавливается в дверях, держится одной рукой за мамин локоть, второй за дверной косяк, оглядывается на стол и добавляет изумлённо:
— Всю голову мне сглум`икали парни энти, даже чаю не дохлебала! Ладно уж. Може после ещё чего упомню, так скажу вам… аль не…