Апоптоз. Глава 16.Пространство Рамы. (Часть 1)⁠⁠

Из окна своего винтокрылого аппарата, летевшего не очень высоко над ночными окраинами Нью-Йорка, Ребекка смотрела вниз. С такого расстояния город казался охваченным войной: зарево многочисленных пожаров, разрозненные вспышки белого света, колонны техники, преграждающие крупные улицы. Собственно, там действительно шли бои. На Республику напала могучая сила — самая мощная из всех, какие только могут угрожать государствам, и вместе с тем почти беззащитная в своём вечном сне — сила народного гнева, вечного спутника экономических потрясений.

Не без некоторого труда Кенвуд оторвала взгляд от разворачивающегося внизу боя и посмотрела на встроенный в дубовую стенку перед ней экран. Оттуда на нее смотрел кучерявый мужчина средних лет с морщинистым лбом.

— Мистер Дженкинс, простите за поздний звонок. Мне хотелось бы узнать, как продвигаются курируемые вашим управлением работы по осколочным двигателям нового поколения?

Лицо на экране сделалось недоуменным.

— Простите, мисс Кенвуд, но это очень неожиданный вопрос. Нечасто, надо признать, такими мелкими техническими подробностями интересуется сам президент компании.

— Прошу вас, не нужно углубляться в инженерные детали. Меня больше интересуют сроки пуска изделий в серию.

Дженкинс не смог подавить вырвавшийся ехидный смешок.

— Ч-что, простите? Сроки?

— Ну да. Сколько времени вам нужно для окончательной обкатки прототипа?

— Мисс президент, это совершенно бессмысленный вопрос. Знаете, что мне в подобных случаях отвечают конструкторы? Что-то типа «мистер Дженкинс, наука — это не конвейер, перерабатывающий кофе в инновации с заданным числом патентов в год». Вы поймите: мы не просто улучшаем технологию, мы совершаем, то есть, эм, пытаемся совершить принципиальный прорыв. Разница между двигателем на урановых дисках и плазменными кристаллами — это как переход от пороховых ракет к жидкостным. Это…

— Сроки, мистер Дженкинс. Хотя бы примерно. Погрешность в пятьдесят или семьдесят процентов меня вполне устроит.

— Да ни один инженер мне до сих пор не поручился, что технология вообще может быть реализована! Вы поймите: это очень амбициозная идея. Мы стремимся отказаться от твёрдых дисков из солей урана и перейти к взвеси уранового порошка в плазменной ловушке. В теории это приведёт к существенному росту КПД — ведь теперь нет протяжённых кристаллических структур, тормозящих реактивную струю осколков деления, и она — эта струя — способна развивать гораздо более высокую скорость истечения., но на практике встаёт масса нерешенных проблем — от деформации хрупких кристаллов из-за малейших толчков до баланса плотности плазмы. Мы идём туда, где не побывал ещё никто. В этих джунглях нет указателей «до цели двадцать пять километров на северо-восток».

Ребекка громко вздохнула.

— Плохой ответ. Вы новости читаете? Страна движется к анархии. За последние два месяца рухнула пятая часть банковского сектора, раскручивается спираль инфляции — и это при сокращении рабочих мест. Экономическая система пока не то чтобы рушится, но несущие балки уже трещат. Я сейчас над Нью-Йорком. Здесь национальная гвардия вынуждена устраивать полноценные штурмы баррикад. Кажется, Республика проигрывает торговую войну с Конфедерацией.

— И причём тут наши двигатели? Реактивной струей экономику не восстановишь.

— Знаете, мистер Дженкинс, в пору своей молодости я мечтала совсем о другом мире. Игралась в сопротивление, даже сама пыталась построить нечто вроде публичных партнёрств на новый лад. Один умный человек сказал мне тогда: "мы — коммерческая фирма, а не благотворительный фонд". Так вот: мы и сегодня — коммерческая фирма. На фоне кризиса наша капитализация стремительно падает. Да, фондовые рынки всюду сошли с ума, плохи отнюдь не только наши дела. И ещё раз да: пока торги заморожены, нам не стоит опасаться немедленной катастрофы. Но регуляторы не могут вечно держать биржи на паузе. Представляете, мистер Дженкинс, что будет с нашими акциями, когда работа фондовых площадок возобновится? Когда медведи решат отыграть на рынке все последние новости: сокращение штатов, банкротство ряда контрагентов, кризис неплатежей по подпискам? STI костей не соберёт.

Дженкинс не сразу ответил заикающимся голосом:

— И… И вы предлагаете п-подлог? Хотите, ч-чтобы я п-продал инвесторам несуществующее чудо? Мисс Кенвуд, понимаете ли вы сами свои слова?

— Ну что вы, никакого подлога. Я предлагаю вам в течение недели подготовить для инвесторов доклад по нашей новой технологии. И заметьте: я не требую ни слова лжи. Правда, только правда, ничего, кроме правды.

— Какая правда? — панические нотки в голосе сменились любопытством, смешанным с робкой надеждой, — правда в том, что мы не знаем, каков будет результат и будет ли он.

— Да неужели? — Ребекка широко улыбнулась в экран, — А у меня, можете ли себе вообразить, совсем другие сведения. Во-первых, за последнее время мы достигли существенного прогресса в понимании основных принципов конструкции новых двигателей. Это чистая правда — год назад мы не располагали даже прототипом. Во-вторых, мы сделали данное направление приоритетным в наших разработках. Это тоже правда. В-третьих, мы нацелены на проведение испытаний уже в следующем году. И это, прошу заметить, тоже железный факт. В-четвёртых, мы разрабатываем дорожную карту внедрения новых двигателей во вновь создаваемую транспортную инфраструктуру для решения логистических задач, связанных с нашими планами разркаботки руд на астероидах. Наконец, в-пятых, мы уверены, что ни одна другая компания в мире не сможет нас обойти. Мы лидируем в этой области и намерены сохранять такое положение дел.

— Мисс президент, но ведь это абсурд. Какое лидерство? У нас нет полноценных образцов.

— У наших конкурентов — тоже.

— А как понимать слова о предварительных испытаниях? Что мы собираемся испытывать?

— А разве ничего? Вам лучше знать. Инжекторы, соленоиды, что там ещё бывает?

— Это нелепо! Инжекторы можно тестировать хоть каждый месяц — это не приблизит нас к реализации самой технологии.

— Возможно. Но ведь я и не прошу вас утверждать в отчёте обратное. Просто скажите, что мы намерены проводить испытания.

Дженкинс протяжно вздохнул.

— Давайте откровенно. Вы же понимаете, что требуете от меня совершенно пустой болтовни?

— Я понимаю, мистер Дженкинс, что не требую лжи. Лишь прошу помочь удержать компанию от падения в бездну. И не прошу делать для этого ровным счётом ничего противозаконного. Вы получили задачу. Работайте.

Закончив разговор, Ребекка попыталась представить себе, как она выглядит в глазах Дженкинса, этого технаря до мозга костей, проникшего в ряды топ-менеджеров благодаря экстраординарным организаторским качествам, и, кажется, тяготящегося своим взлётом. Должно быть, она представляется ему этакой циничной капиталисткой, готовой идти по головам ради прибыли.

Что ж, в целом, пожалуй, так оно и есть. Не будь оно так, Кенвуд вместе с Таннером давно остались бы без работы. Но как раз сейчас её реальные мотивы выходили далеко за рамки типичной для человека такого положения алчности, традиционного желания прибыли любой ценой. Именно сейчас тот редкий случай, когда она по очень странному стечению обстоятельств вынуждена прикрывать этими целями истинные причины своего поступка.

Дебаты против Хейзера, как совершенно ясно из опросов, безнадёжно проиграны Кто-то выдал этому сукину сыну очень чувствительную информацию, и тот воспользовался моментом по максимуму. Но сейчас дело даже не в поражении в том споре и, вероятнее всего, — на выборах. Ситуация куда серьёзнее. Кто-то вскрыл перед Хейзером манипуляции Кенвуд с меркурианскими металлами и грузовозами. Это действительно страшное информационное оружие. Те силы, к которым оно попало, пока просто не осознали его истинной мощи. Впрочем, тезис о разнице между объёмами добычи металлов и поставками Ребекка могла бы легко нейтрализовать, объяснив этот факт секретными контрактами. А вот грузовозы — это совсем другое. Если общественность действительно заинтересуется, если кто-то докопается до настоящего пункта назначения этих якобы научных судов, Кенвуд ждёт такая катастрофа, по сравнению с которой меркнут и проигранные выборы, и даже угроза банкротства STI.

Настоящие адресаты пиар-кампании вокруг новых двигателей — не инвесторы. Пытливым умам нужно нарисовать убедительную картинку, будто глава STI всерьёз поверила в новые чудо-двигатели и бредит добычей руд на астероидах.
Подлог, который по её приказу будет делать Дженкинс, нужен не для спасения компании. Он нужен, чтобы сохранить нечто куда более ценное. Последний шанс.

Ребекка закрыла глаза, пытаясь нарисовать в воображении картину своего будущего триумфа. Эллипсоиды десантных барж над крупнейшими городами Республики. Предприятие сродни деянию Цезаря, что повёл легионы на Рим. Её последнее и самое страшное преступление.

А потом, если выйдет, можно будет выращивать капусту.

* * *

Программа переводчика, встроенного в наушники землян, постепенно училась и переводила речь экипажа «Лоуэлла» всë более понятно.

За прямоугольным столом, выкрашенным в привычный белый цвет, сидели восемь человек — пятеро членов команды и трое землян. Со стороны зрелище могло показаться несколько сюрреалистичным: высокие, но щуплые граждане Содружества, похожие друг на друга как близнецы, лишь поначалу могли показаться просто болезненно худощавыми людьми. У опытного же наблюдателя они вызывали эффект зловещей долины: их почти не выраженный мышечный рельеф, имеющий, тем не менее, очень струнные контуры, будто его собирали техники, не понимая, как должен выглядеть человек., округлые обводы их суставов, необычная форма черепа — всё при достаточно внимательном взгляде выдавало в хозяевах корабля не вполне людей.

Первым доклад начал один из бортовых биологов. Ляо довольно давно заметил, что по голосам хозяев корабля отличать значительно проще, чем по внешнему виду. Этот, например, имел звонкий голос, странно растянутые согласные звуки, извлекаемые им из голосовых связок, создавали эффект, чем-то похожий на заикание.

— Гистологический и цитологический осмотр образцов паучьих тканей привёл к ряду интересных результатов. Взять их скелет. Вернее, у них нет скелета в привычном смысле. Его паукам заменяет каркас из сложного полимера, твердеющего в присутствии ионов калия. Этим объясняется выдающаяся гибкость пауков: они, по-видимому, могут сознательно менять твёрдость своих костей.

— Вэнь Чен, а вы? Как ваша работа? — голос Кхона. Напротив, глухой, с преувеличенно мягкими согласными.

Вэнь чувствовал себя уже совершенно своим в этой странной компании.

— Нам с коллегами удалось определить геном и большую часть транскриптома пауков. Выводы, надо сказать, просто поразительны, — последнюю фразу Вэнь произнёс с заметным придыханием. — С одной стороны, у этих существ удивительным образом такая же организация генетического материала, что и у большинства сложных земных организмов — построенная на ДНК. Так, например, мы теперь с высокой вероятностью можем сказать, что доставленные к нам пауки — явно не одна семья. В смысле, не близкие родственники друг другу. С другой, я склонен к выводам, которые могут заставить нас в корне пересмотреть отношение к своим опытам. Понимаете, мы нашли в их ДНК большое количество протяжённых, чрезвычайно консервативных, лишённых экспрессии участков, ограниченных инвертированными повторами...

— Вэнь Чен, прошу вас: выражайтесь яснее.

Чен с недоумением посмотрел на перебившего его человека. Паркс тоже уловил странность момента: конечно, тарабарщина, на которой говорил Дрын, и впрямь напоминала иностранный язык, но неужели на борту «Лоуэлла» нет соответствующих специалистов? Впрочем, это лишь подтверждало ранее сказанное: Содружество может добиться успехов в отдельных отраслях науки, но им не сравниться с Землёй по количеству профессионалов в различных областях.

— Хорошо, попробую. Понимаете, для меня как специалиста было очень удивительно узнать, что их наследственная информация закодирована в той же молекуле, что и наша. В конце концов, даже земная жизнь использует для передачи такой информации два различных механизма — ДНК и РНК. Было бы логично ожидать, что пауки, вообще не имеющие общего предка с землянами, приспособили для этих целей что-нибудь другое. Но нет. Поразительный факт, который, однако, сильно упрощает дальнейшие исследования.

Теперь по поводу нашей гипотезы и необходимости пересмотра подхода к экспериментам. Как я уже сказал, мы нашли множество участков паучьей ДНК, не кодирующей белки. Сам по себе этот факт не так уж удивителен: человеческий геном тоже изобилует мусорными, бесполезными последовательностями, которые ни на что не влияют. Своего рода строительные леса эволюции, ставшие бесполезными миллионы лет назад и просто забытые при вводе здания в эксплуатацию. Но наша находка совсем не выглядит как леса.

Вэнь немного помолчал, очевидно, пытаясь мысленно изложить идею как можно более просто.

— Видите ли, клетки — и наши, и, судя по всему, инопланетные — не умеют строить белки, считывая инструкции непосредственно с ДНК. Им для этого нужен посредник. У человечества есть методы, позволяющие определять, сколько и каких посредников в данные момент находится в клетке. Это называется транскриптом. Зная число посредников, мы можем понять, какие участки ДНК нужны организму, а какие — просто бесполезный хлам. Хотя, сказать по правде, если некий участок ДНК клетку не интересует, это ещё не означает, что такой участок лишний, что он, как я выразился, представляет из себя забытые строительные леса. Может быть и иначе: некий участок может выполнять важную регуляторную функцию. Тогда его тоже не будут читать — он интересен другим молекулам в клетке. Как отличить одно от другого?

Внезапно со своим предложением решил выступить Паркс, мало что понимавший в генетике:

— Ну, версия на правах дилетанта. Ты ведь не зря сказал, что пауки друг другу не родня? То есть, очевидно, их ДНК сильно отличается, верно? А раз так, то мусорные последовательности тоже должны отличаться — на то они и мусорные, их стабильность не поддердивается естественным отбором.

Чен заулыбался.

— Ты меня пугаешь, друг. Ты где биологию изучал?

— Нигде. Просто генетические алгоритмы широко применяются в моей области. Кое-чего об эволюции я знаю.

— В общем, мой приятель совершенно прав: действительно, чем более важна та или иная последовательность, чем точнее она будет совпадать у дальних родственников. И вот мы как раз нашли такие последовательности. Не код, но и не хлам. Что-то третье. Более того, я уже говорил, что эти области ограничены инвертированными повторами. На Земле такое тоже встречается. Так клетка помечает места, куда следует вставить фрагмент чужой ДНК.

— Простите, Вэнь Чен, — неуверенным голосом перебил Кхон, — чужой? Но разве это не было бы глупостью? Мне кажется плохой идеей специально позволять чужакам ломать свой геном.

— В целом, вы правы. Впрочем, горизонтальный перенос генов существует и на Земле, но в основном у примитивных организмов — бактерий и архей. Это их способ обмениваться полезными признаками, своего рода общий банк знаний популяции. Но да, сложно устроенному организму такая библиотека принесёт больше вреда, чем пользы. Однако, это если предполагать, что она чужая. Здесь же всё выглядит так, будто эволюция специально предусмотрела (если такой термин вообще применим к естественному отбору) возможность вставки генов в заранее заготовленные места. Я тоже долго думал, зачем и как это может понадобиться сложному высокоразвитому организму. Наконец, придумал. Третий пол, коллеги. Эти существа производят впечатление трёхполых. В то время, как половые клетки двух организмов формируют зигоду, генетический материал третьего ( при его наличии) вставляется в готовую ДНК описанным выше способом.

— И что теперь? Что это меняет? — Ляо уже без труда узнал голос Кхона.

Чен помедлил с ответом, выстукивая барабанную дробь указательными пальцами по столу.

— С самого начала мы исходили из того, что пауки неразумны. Они в нашей модели — близкие эволюционные родственники настоящих строителей Призрака. Примерно как для нас — шимпанзе. Это может быть не так. Пауки потенциально трёхполые, но все они — а мы отобрали генетический материал у всех, а не только погибшего первого, — так вот все появились на свет от скрещивания, скорее всего, двух организмов.

— То есть, один из них — самец и самка одновременно?

— Нет. Речь совершенно о другом. Зачем вообще нужно половое размножение? Для ускорения эволюции, правда? Смешивая два набора генов, мы получаем больше разных комбинаций и, соответственно, больший шанс, что кто-нибудь из потомков окажется удачливым. Но почему бы не пойти дальше? Если смешивание генов так выгодно, почему оно происходит между двумя организмами, а не большим количеством?

— Потому, что так снижается плодовитость?

— Именно. Одного партнёра проще найти, чем двоих. Двуполость — это сложившийся на нашей планете баланс между разнообразием потомства и возможностью это потомство оставить. На Плато эволюция как-то нашла другой баланс. Существо может быть произведено на свет двумя или тремя разными предками. Если число твоих сородичей в доступе ограничено — пользуйся двуполым размножением. Если же в потенциальных партнёрах нет недостатка — мешай гены от нескольких.

— И почему это должно быть поводом к пересмотру нашей тактики исследования?

— Возможно, наши пауки — не шимпанзе. Не более глупые родственники создателей Призрака. Они — и есть его создатели. Изначально мы думали, что платониане предоставили нам своих соседей по эволюционному дереву. Но нет. Это буквально представители их же вида, просто рождённые от двух предков, а не от трёх. Этакая урезанная версия, что ли. Вся наша этика построена на признании за представителем разумного вида особого статуса. Прошу заметить: не за разумным субъектом, а именно за представителем вида. Мы наделяем любого человека особыми правами по сравнению с собакой. Даже такого, который интеллектуально ближе к собаке: убийство патологически слабоумного — всё равно убийство. Но на пауках эта логика ломается. Если бы к нам на корабль высадился десант разумных существ, берущих логарифмы и исполняющих оперы Вагнера, мы бы ни за что не решились поступать с ними, как с первым пауком. А вот с обезьянами и собаками — вполне себе именно так и поступаем всю историю науки. Но здесь мы видим существ, формально относящихся к разумному виду, однако являющихся как бы неполноценными его представителями. В этой аналогии они ближе не к шимпанзе, а к врождённо слабоумным людям. Хотя и такая параллель не вполне корректна: их отличие от строителей Призрака — это не принадлежность к другому виду, но это и не болезнь. Скорее, альтернативный путь развития. В нашей культуре и биологии просто нет ничего, что могло бы быть корректным аналогом. Но мне всё же кажется, что такие существа имеют основания претендовать на статус принадлежности к форме разума. Плоскость Рамы оказалась вовсе не плоскостью, а трёхмерным пространством.

— Если так, почему их отдали нам?

— Хороший вопрос. Ответом на него может быть открытие, сделанное Парксом и Волковым.
Ляо только приготовился принять эстафету, но его перебил голос в репродукторе.
— Обнаружена флотилия тяжёлых. От сорока до пятидесяти пяти крупных кораблей Азии. Приближается, расстояние — миллион километров.

* * *

— Признаюсь тебе, Эши, никогда раньше я не читал такой глубокой литературы, как те труды, что мне рекомендовал Таонга, — облокотившись на парапет набережной, Джавара вглядывался в горизонт, где сквозь дымку проступала громада опорных конструкций орбитального лифта, возвышающаяся над покрытым лёгкой зыбью морем, — в самом деле, предки ещё в двадцатом веке предвидели наше текущее положение дел с такой ясностью, будто лично видели последние события.

— В каком-то смысле так оно и было, — Эши поправила трепещущие на небольшом ветру волосы, — жизнь не так уж сильно меняется от простой замены паровых машин на термоядерные реакторы. Если мы действительно хотим перемен, нам следует их приближать своими действиями.

Джавара бросил на спутницу мимолетный взгляд, хмыкнул и снова будто демонстративно уставился в горизонт. Помолчав какое-то время, Эши продолжила:

— Через неделю будет первый сход нашего клуба. Десять человек из числа инженерных работников. Не поможешь в редактуре вступительного доклада?

Парень громко вдохнул солёный морской воздух, будто приготовился произнести длинную речь, но резко осёкся. Затем он всё-таки заговорил — тихо и медленно.

— Эши, не торопи события. Какой клуб? Ты разве не в курсе, что в стране запрещена любая профсоюзная деятельность без санкции представителей промышленного комитета?

— Ты опять за своё? Слушай, Джа, ты ведь только что хвалил литературу Ксавира. Как думаешь, к чему пришли бы её авторы, если бы на всё спрашивали разрешение? Так и представляю себе, — девушка вскинула голову и заговорила, намеренно картавя, — товарищи, всë отменяется — временное правительство не выдало санкцию.

— Ха-ха-ха, Эши! Ты что же, на себя роль нового вождя примеряешь? Этак нам скоро не понадобятся лифты — на орбиту можно будет взобраться по твоей короне!

Затем он заговорил более спокойно.

— Мы не на той стадии. Пока. Ещё столько всего следует изучить, подготовить, апробировать на малых масштабах.

— Так я тебе именно об этом и толкую! Начать с малого — с создания небольших общественных ячеек, клубов. Нет на мне никакой короны, я отлично понимаю нашу роль: наши дела — ещё не посев даже, мы только готовим почву для посева. Но готовить её необходимо — сейчас.

— Сперва надо привести собственные головы в порядок. Лично я намерен дальше углубляться в теорию. С позавчерашнего дня «Анти-Дюринг» читаю, к примеру. Нет ничего хуже, чем деятельное невежество, знаешь ли.

— В какую теорию? Ты же понимаешь, что пытаешься проглотить больше своего веса? Какую цель ты себе поставил? Разложить по полочкам все сотни томов литературы? Да их быстрее запретят, чем ты закончишь!

Эши развернулась и пошла вдоль парапета. Джавара побрёл вслед.

— К тому же, Джа, этот наш клуб — как раз прекрасная площадка для обкатки теоретических положений в малом масштабе. Для первого опыта совместных действий.

— Или для того, чтобы бессмысленно подставиться. Как какой-нибудь Фрам в Лейпциге.

Девушка находу обернулась назад.

— То же мне, теоретик. Ты там что, за одну ночь по пять томов читаешь, и всё в голове путается? В Лейпциге судили Димитрова, а Фрам к тому моменту уже с полгода в Норвегии жил.

—Ну вот. Я же говорю: учиться, учиться и ещё раз учиться.

Эши резко остановилась.

— Слушай, а я, кажется, поняла. Не теория тебе нужна, а повод, да? Повод ничего, в сущности, не делать. В университете ты после отчисления Таонги с головой ушёл в магнитную гидродинамику, на Марсе — в Проект, сейчас у тебя просто новая игрушка. Новый способ делать вид, что чем-то занят, не работая вообще-то ни над чем. Нет, я тебя не осуждаю. Просто хочу, чтобы ты честно признал это. Сам. Ты ушёл из Проекта, где ходил в уважаемых начальниках, теперь трудишься рядовым инженером в лифтовом кластере. И ты не хочешь наступать на эти грабли ещё раз. Не хочешь всерьёз заниматься большими делами — ведь это может угрожать твоему личному миру. Сложно не думать об этом, имея перед глазами живой пример.
Джавара стоял неподвижно и ничего не пытался ответить. Лишь уставился невидящим взглядом вперед.

— Извини, — тихо сказала Эши, — я не должна была.

— Не должна была. Но сделала. Слушай, Эши. А может, всё действительно так? Даже нет, не может — все действительно именно так. Я действительно просто трус, боящийся своей тени. Я, чёрт возьми, имею право на трусость. Не из каждого, знаешь ли, можно гвозди делать. Как знать, может, на этом мы и закончим?

— В каком смысле?

— Да вот в таком, что раз ты хочешь действия, риска, не знаю, чего ещё. В омут с головой без разведки — то я тебя буду только тормозить, тебе так не кажется?

— Ты с ума сошёл? Что это ты несёшь?

— Я просто…

— Так, стоп! Выдохни. Не то ты рискуешь сейчас ляпнуть какую-нибудь глупость, о которой потом будешь жалеть. Мне сегодня вечером править доклад — сцены сейчас ни к чему. Не хочешь участвовать — ты прав, это твоё дело. Присоединишься, когда и если будешь готов. Но ни о каком разрыве с тобой и речи быть не может. Жизнь, знаешь ли, не ограничивается политическими баталиями.

Джавара вздохнул.

— Как знаешь. Но должен предупредить: я совсем не уверен, что этот момент настанет.