Мистический рассказ "Заклеенное зеркало" 2 часть⁠⁠

За окном темнело.

Дед Егор ещё поспрашивал обо мне, о семье — спокойно, по-простому, будто пытался вернуть разговор в нормальную жизнь. Я отвечал, всё ещё чувствуя, как внутри не отпускает тревога.

Потом дед кивнул в сторону соседней комнаты.

— Вон кровать. Там спать будешь.

Я лёг. Постель была сухая, чистая, пахла печкой и чем-то домашним. Смотрел в потолок и думал, что ещё вчера жил совсем обычно — рыбалка, планы, вся эта суета. А сегодня… изба, зеркало, река, баба Нюра, дед Егор, … слишком много всего, слишком всё быстро.

В сон провалился совсем незаметно.

Ночью, сквозь сон, как будто кто-то тихонько позвал:

— Никита…

Потом снова, ещё тише:

— Никита…

Я приоткрыл глаза. Было ощущение полусна, полуяви — будто проснулся, но не до конца. И сразу стало не по себе: занавески в комнате начали трепыхаться, как на сквозняке. Откуда-то повеяло жутким холодом, таким, что кожа на руках покрылась мурашками.

И тут раздался женский голос — вкрадчивый, мягкий, будто ласковый, но от него внутри всё сжималось:

— Что же ты, Никита, в своём доме не спишь? По чужим ходишь…

Я попытался подняться — не смог. Попробовал шевельнуть рукой — она не слушалась. Тело стало тяжёлым, как будто меня залили мокрым песком. Я хотел вдохнуть глубже, но грудь словно прижали доской: воздух входил короткими глотками.

Я не просто лежал — я смотрел со стороны, как будто меня вынули из собственного тела и посадили в угол комнаты. Я видел себя на кровати — бледного, неподвижного, с открытыми глазами.

Занавеска медленно поползла в сторону, будто её отодвигали не рукой, а чем-то невидимым, осторожным.

В щели показалась голова бабы Нюры.

Она вышла не сразу. Сначала — лицо, потом плечо. Глаза у неё были закрыты. И от этого было страшнее: она шла, не глядя, но точно знала, где я.

Старуха медленно шла ко мне. Шла тихо, почти не касаясь пола, и чем ближе она подходила, тем сильнее в комнате становился горький запах трав, тот самый — как в избе Бабы Нюры, от которого першит в горле.

Я не мог шевелиться.

И снова этот вкрадчивый голос:

— Никита… ты почему дитятко не кормишь?

Сквозь занавеску я увидел жёлтый свет — как свечной. Он стоял там, за тканью, будто кто-то держал огонь на ладони.

Занавеску отодвинула детская ручка. Маленькая. Мокрая. Пальцы тонкие, но напряжённые, как крючки. Самого ребёнка я не видел — только руку, свет и тень, которая стояла за ней.

И голос — детский, когда-то я уже слышал его:

— Я есть хочу.

Меня вдавило в матрас сильнее. Я почувствовал, как у меня немеют пальцы ног. Хотел закричать — горло не слушалось. Я пытался издать звук, но выходило только что-то рваное, слабое.

Старуха подошла вплотную. Я почувствовал от неё не тепло тела — а сырость, как от мокрой земли. Она наклонилась, почти касаясь моего лица, и прошептала:

— Иди поешь, дитятко… там, в комнате.

И показала рукой в соседнюю комнату, где спал дед Егор.

Детская ручка исчезла, жёлтый свет переместился туда же, как будто его понесли следом.

Я изо всех сил начал сопротивляться. В груди стало тесно, я задыхался. Хотел закричать — выходили только обрывки звуков, хрип, как будто горло кто-то сжал. Я будто был под прессом: тяжесть давила сверху, не давая ни встать, ни вдохнуть.

Старуха наклонилась ко мне ближе. Я видел её лицо совсем рядом.

И вдруг она резко открыла глаза.

Зелёные. Пронзающие. Такие, что от одного взгляда хотелось провалиться в землю.

И тогда я со всей силы закричал.

И в тот же миг на улице — словно кто-то щёлкнул выключателем — вспыхнул свет, будто резко наступило утро. Голова Бабы Нюры, которая только что была рядом, начала медленно растворяться, как дым: сначала лицо стало прозрачным, потом исчезли волосы, потом — пустота, будто её и не было.

Я резко посмотрел на окно: светло.

Соскочил с кровати и начал ходить по комнате, туда-сюда, не находя себе места. Остановился. Сердце билось как бешеное.

— Дед Егор! — позвал я.

Тишина.

— Дед Егор! — ещё раз.

Никакого ответа.

Я отодвинул занавеску и пошёл в комнату, где спал дед Егор. Никого. Только неубранная кровать, будто человек встал и вышел в спешке.

______________________________________________________________________________

Пытался сообразить, что делать, но вообще не соображалось. Всё внутри было на взводе, как после драки, когда ещё не понял, чем всё кончилось.

Одел свои вещи — они высохли за ночь. Подошёл к двери, открыл, вышел на улицу.

Меня встретил очень солнечный день. Я даже немного зажмурился от резкого света.

И тут я увидел деда Егора: он стоял около забора и смотрел на дорогу.

Я выдохнул так, будто до этого держал воздух в лёгких. Меня отпустило.

Подошёл к забору и тоже прислонился к нему, глядя туда же — на дорогу. Некоторое время мы молчали.

Дед Егор посмотрел на меня и спросил спокойно:

— Ночью ничего не слышал?

— А что было? — спросил я.

Дед Егор вздохнул.

— Цезарь… кот мой. Все время спит около меня. Мне сквозь сон показалось, заорал. Ну я не стал вставать — спать хотел после настойки. Утром встаю — нет его. Ходил, искал… так и не нашёл.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты выходил на улицу ночью?

— Нет, — ответил я.

— Дверь была приоткрыта, — сказал дед Егор.

Я нахмурился:

— А замка что, нет?

Дед Егор посмотрел на меня так, будто я спросил какую-то городскую странность.

— Да у нас в деревне я не припомню, чтоб замок у кого-то был. Брать-то по сути нечего. Все друг дружку знали, чужих не шастало.

Он помолчал и, чуть улыбнувшись, добавил:

— Хотя… уже начали шастать.

Я улыбнулся в ответ — как-то машинально, без радости.

И спросил то, о чём думал с самой ночи:

— Дед Егор… а клей остался, которым ты зеркало заклеивал?

У деда улыбка постепенно сошла. Он нахмурил брови, будто вытаскивал из памяти что-то неприятное.

— Да вроде… есть маненько.

Мы попили вкусный чай из трав. Дед Егор вручил мне искорёженный, закрученный рулончиком, почти весь уже выдавленный— то, что раньше называлось тюбиком клея. Я сказал, что скоро приду. Он лишь кивнул в ответ.

И я быстрым шагом покинул избу деда Егора, направившись к другой избе. К своему наследству — которое принесло мне столько радостных и еще больше нерадостных впечатлений.

Я шёл по тропинке и думал: если бы кто сказал мне раньше, что буду идти заклеивать оторванный уголок чёрной бумаги на каком-то зеркале — да ещё и понимать, для чего это делаю, — я бы решил, что человек просто нездоров. А это ведь действительно я. И я действительно иду клеить уголок чёрной бумаги. Бред, конечно… какой-то.

______________________________________________________________________________

Я зашёл во двор, подошёл к избе и открыл дверь. Тот же запах. Тот же полумрак. Я подошёл к этому зеркалу с каким-то волнением, снова осмотрел его.

Чёрный лист бумаги по всему периметру. И только один нижний край оттопырен — и виднеется зеркало.

Я достал тюбик клея. Там оставалась одна капля — но, чтобы заклеить этот угол, должно хватить. Открутил колпачок, стал выдавливать. Еле-еле появилась крошечная капелька.

Поднёс её к зеркалу — и вдруг услышал звук, похожий на стук. Сердце подпрыгнуло. Я резко обернулся.

На окне сидел воробей и что-то клевал, стуча клювом по деревянной раме.

— Фу-ух… — выдохнул я. — Нервы ни к чёрту…

Надо просто успокоиться.

Я постоял, мысленно собрался. Потом медленно поднёс каплю клея к зеркалу, а другой рукой, придерживая середину бумаги, упёрся в неё.

И тут под ладонью бумага хрустнула — и поехала вниз.

Не кусочек. Не край.

Вся бумага, одним листом, съехала вниз, оголяя зеркало полностью. Абсолютно вся. Полностью отклеившись.

Не верил своим глазам. Бумага упала на кровать, на которой я спал.

Я стоял и не знал, что делать. Сначала пришла растерянность. Потом меня захлестнула волна злости. Понимал: клея больше нет. Я не смогу приклеить этот огромный лист обратно.

Швырнул тюбик в зеркало.

— Да пошло всё… Чем я вообще здесь занимаюсь?..

Я схватил зеркало и сорвал его со стены. Ногой пнул дверь, открыв ее на улицу. Вышел во двор и швырнул зеркало об землю. Оно подпрыгнуло… но не разбилось.

Я начал искать камень или что-то тяжёлое, чтобы разбить его. Нервно бегая по двору, открыл сарай — увидел лом. Схватил.

Подошёл к зеркалу, замахнулся и ударил.

Зеркало издало звук, будто чокаются бокалы, только в сто раз сильнее:

Диииинь…

Но не разбилось.

Снова замах и удар:

Диииинь…

Снова и снова я бил ломом:

Динь… Дииинь… Динь…

Никакой трещины. Ни намёка. Оно было таким же — гладким и целым.

Я бросил лом, тяжело дыша. Накатила безнадёжность. Пустота.

Сел на землю и смотрел на это зеркало.

Зеркало ли это? Из чего оно сделано?

Потом медленно встал и пошёл к реке. Лодка с мотором стояла так же на берегу. Крыша моего автомобиля виднелась из воды. Всё без изменений.

Я был полностью опустошён.

Сел и смотрел на реку. Не было страха — была только усталость.

И тут у берега, в воде, я увидел что-то красное. Что-то необычное. Я нагнулся и поднял это из воды.

Это был красный ошейник кота Цезаря. На нём висел клочок белой шерсти.

У меня внутри всё сжалось. Я снова пошёл туда, где оставил зеркало.

Оно лежало там, как ни в чём не бывало — будто ни падения, ни лом, ни моя злость к нему не прикасались. Я поднял его, тяжёлое и холодное, и пошёл к реке.

Раз я не могу тебя заклеить или разбить — найду ещё вариант.

На берегу я замахнулся и что есть силы бросил его в воду. Далеко забросить не удалось — зеркало упало в воду, глухо плюхнуло и быстро ушло на дно.

Увидел, как оно легло зеркальной стороной вверх.

И тут же — как будто в насмешку — оно поймало солнце. По камышам метнулся солнечный зайчик: тонкая, живая полоска света, которая дрожала и бегала по стеблям, хотя ветра почти не было. Будто зеркало даже там, под водой, продолжало издеваться надо мной.

Я какое-то время стоял и смотрел на него. На этот свет — неправильный, слишком яркий для глубины, слишком “живой” для утопленного стекла.

Потом развернулся и молча пошёл по тропинке к дому деда Егора.

______________________________________________________________________________

Я зашёл в дом. Дед Егор сидел, как и раньше, у стола — уперевшись подбородком в клюку. В комнате было тихо, только печь дышала теплом.

Сел рядом за стол, посмотрел в окно и обнял голову руками, поставив локти на стол. Мы так и молчали пару секунд.

Дед Егор взглянул на меня вопросительно.

Я тяжело выдохнул и сказал:

— Вся бумага… отклеилась. Полностью. Я хотел заклеить уголок, а она просто упала вниз. Я… пытался разбить зеркало. Не смог. Вообще. И… я бросил его в реку.

Дед Егор не ответил сразу. Он смотрел куда-то перед собой, будто примерял к голове то, что услышал. Потом тихо сказал:

— М-да…Может, это и к лучшему. Теперь, может… всё успокоится.

Я достал из кармана и положил на стол красный ошейник.

— Это… Цезаря.

Дед Егор сразу взял ошейник в руки. Погладил пальцами, будто хотел убедиться, что он настоящий.

— Жаль…привык я к нему, остолопу, — сказал он глухо. — Где нашёл?

— На реке. Возле дома Бабы Нюры.

Дед Егор медленно кивнул, не поднимая глаз.

— Наверное, теперь успокоится … ненасытное дитятко, — проговорил он, будто сам себе. И добавил уже по-другому, про своё: — А Цезаря жаль. Столько мышей ловил…

Я посмотрел на печь, потом на окно — и сказал:

— Дед Егор… я сегодня ночью спать не буду.

Он поднял на меня глаза.

— А ты думаешь, что можешь что-то исправить, если всё не угомонилось?

Я пожал плечами.

— Ну… попытаюсь.

Дед Егор помолчал. Покрутил в руках ошейник.

Потом протянул тихо:

— Мда… жаль кота.

Весь вечер я собирал конструкцию, чтобы она служила как внутренний засов для входной двери. Вроде получилось: использовал черенок от лопаты и две железные скобы, которые пришлось прибить по бокам — благо дверь открывалась вовнутрь. Дед Егор подсказывал, как лучше.

Потом мы поужинали консервами, которые у меня были. Он предложил выпить своей настойки — я отказался. Дед налил себе кружку, шумно выдохнул и выпил залпом.

Мы ещё поговорили. Потом он ушёл на свою кровать, я — на свою. Фонарик держал рядом с собой: благо эти дни он почти не использовался, заряд ещё был в норме — потому что заряжать его было негде.

Я лежал и пытался не уснуть. Вставал, ходил умываться к умывальнику на кухне. Поддерживал разговор с дедом Егором из соседней комнаты. Дед Егор говорил:

— Всё будет нормально, ложись спать.

И вздыхал:

— Кота жалко…

В какой-то момент я услышал, как он захрапел.

Я остался один с тишиной и своими мыслями. Думал обо всём, что произошло. Интересно, тот родственник, который хотел построить тут базу отдыха… что с ним стало? Уехал и пропал — это как?

И тут на стене начали плясать какие-то огоньки.

Сел на кровати и начал всматриваться. Пятна света шевелились, дрожали. Я резко повернул голову к окну.

Это были отблески.

Я смотрел, не моргая, с широко раскрытыми глазами: дом Бабы Нюры был охвачен огнём. Пламя будто лизало стены, и оранжевый свет бил в ночь.

______________________________________________________________________________

Я вскочил с кровати и заметался по комнате.

Что делать? Что делать?..

Натянул обувь, схватил фонарик и крикнул:

— Дед Егор!

— Ау… — сонно донеслось из соседней комнаты.

— Закройся за мной. Я сейчас!

— Хорошо… — сонно пробормотал дед Егор.

Я убрал черенок, открыл дверь и, светя фонариком под ноги, побежал к дому Бабы Нюры. Бежал по тропинке, подсвечивая себе путь. Огонь я видел ещё издалека — казалось, он разгорается сильнее, и я ускорялся.

Вот уже почти на месте — начинались деревья, которые частично закрывали пылающую избу.

Я пробежал их…

И увидел очертания избы.

Она стояла мирно. Тёмная. Неподвижная. Без малейшего намёка на огонь.

Я остановился так резко, что чуть не упал. Несколько секунд просто смотрел и не понимал.

Это же этот дом… ну да. Он. Тот самый.

Я начал оглядываться, пытаясь найти объяснение: может, я перепутал? Может, горел другой дом?

Но вокруг была кромешная темнота. Нигде ничего не горело. Ни искры, ни дыма.

Посмотрел в сторону избы деда Егора…

И в его окне промелькнул жёлтый свет.

Я развернулся и со всех ног побежал обратно.

Когда я бежал к дому деда Егора, в голове крутилась мысль — как заноза: неужели дед заснул и не встал закрыть за мной дверь?

И чем ближе я был, тем сильнее в голове роились тёмные мысли — как улей, который разворошили.

Подбежав к дому деда Егора, я увидел, что дверь в дом приоткрыта.

Влетел в дом и с порога начал кричать:

— Дед Егор!

Тишина.

— Дед Егор!

Я рванул в комнату, где он спал. Кровать — пустая.

Пробежался по всем комнатам— никого. Только шум от моих шагов, стук сердца и фонарик, который дрожал в руке.

И тут я услышал, как хлопнула входная дверь.

Метнулся к выходу.

Дверь была заперта.

Дёрнул её на себя — не открывается. Дёрнул снова, сильнее, изо всех сил — даже не сдвинулась, будто её прибили к косяку.

Огляделся — рядом лежал черенок. Схватил его, продел в ручку двери и начал, как рычагом, пытаться открыть. Что-то заскрипело, дерево застонало. Я приложил ещё усилие.

И вдруг — ручка оторвалась.

С грохотом упала на пол, звякнув ржавыми гвоздями.

— Бл… — вырвалось у меня, уже на мате.

Бросился к окну. Посмотрел: должно получиться.

Схватил на кухне стул и ножками ударил по стеклу. Оно треснуло и посыпалось наружу. Ударил ещё пару раз, чтобы острые куски по краям не порезали. Потом ударил ногой в середину деревянной рамы — и рама сломалась, вывалилась на улицу.

Я вылез через окно и спрыгнул на землю.

Вытащив фонарик из кармана, снова побежал к дому Бабы Нюры. По дороге в голове билось одно и то же: лишь бы успеть… лишь бы успеть.

______________________________________________________________________________

Бежал не к дому — к реке, к месту у её двора, где на берегу стояла моя лодка. Луч фонарика дёрнулся по траве, выхватил из темноты борт, мокрый песок, блеснувшую гладь воды… и вдруг — силуэт.

Дед Егор стоял ко мне спиной в реке. Вода уже доходила ему примерно до пояса.

Я заорал, сколько было сил, захлёбываясь сбитым дыханием, и ещё бежал по берегу:

— Дед Егор!.. Дед Егор!

Он повернул голову. Я увидел его лицо — глаза полуоткрытые, стеклянные, как у человека, который смотрит не сюда. Губы шевелились, но слов не было слышно — ни звука, будто вода уже стояла у него в горле, хотя он ещё был над поверхностью.

Он отвернулся.

И тут из воды, рядом с ним, поднялась детская ручка — маленькая, бледная — и вытянулась к нему, ладонью вверх.

Он медленно протянул свою руку в ответ… и сделал ещё шаг вперёд.

— Стой! — заорал я, что есть мочи. — Дед Егор, стой!

Я уже бежал по воде, в ту сторону, где он был. Вода била по ногам, тянула вниз, а он уходил всё дальше и дальше, словно та детская ручка тянула его быстрее и быстрее.

Вот ручка исчезла под водой.

И дед Егор тоже. Голова деда ушла в темную гладь воды. На поверхности осталась только его чёрная шапка-ушанка, нелепо качнулась… и поплыла.

Я добежал до того места и нырнул. Фонарик был водонепроницаемый — я светил им перед собой, отчаянно шаря лучом в мутной темноте.

Ничего.

После бега дыхание рвало грудь. Под водой мне не хватало воздуха — приходилось выныривать, хватать ртом ночной холод, снова нырять.

Я нырял раз за разом. Тщетно. Ничего.

И вот, нырнув в очередной раз, я увидел на дне тёмное пятно. Мне пришлось из последних сил доплыть до него. Оно было похоже на воронку — тёмную, неправильную, будто в дне кто-то выжег провал.

Внутри воронки было отверстие. Не круглое — прямоугольное. А снизу — ещё как будто высеченный квадрат, выступом или ступенькой, точно такой же формы, как если бы к прямоугольнику “пристроили” квадрат.

Я коснулся его руками, чтобы убедиться, что это не ил и не игра света. Это форма была из камня, и она была очень холодной. Посветил внутрь — и мне показалось, что там туннель, уходящий вниз, той же странной формы.

Из этого хода тянуло таким холодом, будто оттуда выходила ледяная вода, не речная — другая.

Воздуха не осталось. Я вынырнул, судорожно хватая ртом, и, держась на воде, с ужасом понял: я уже никогда не увижу деда Егора.

______________________________________________________________________________

Выбрался на берег и стоял, дрожа, светя фонариком по реке в разные стороны — сам не зная, на что, ещё надеясь.

И вдруг луч отразился от чего-то на дне, подсветил камыши снизу. Сначала я не понял, почему так — какое-то странное преломление… а потом вспомнил: там лежит зеркало.

И его форма.

Тот же прямоугольник, и будто сверху или снизу “приставлен” квадрат — точь-в-точь как отверстие на дне.

Я вспомнил слова деда Егора. Баба Нюра тогда приговаривала: «Я дверь открыла ему… он теперь приходит ко мне». Так может, это зеркало и есть дверь… и, если это так, её надо закрыть.

Пошёл, светя себе под ноги, зашёл в воду, нащупал зеркало, поднял со дна, вытащил на берег и положил в лодку.

Столкнул лодку в воду, завёл мотор. Включил эхолот — работает. На небольшой скорости шёл вдоль берега и смотрел на экран, тут эхолот начал снова «глючить»: 300 метров… 400… 700… 1000… Потом экран мигнул ошибкой и погас.

Заглушил мотор. Фонарик зажал зубами. Спрыгнул в воду, подтянул зеркало к себе, набрал побольше воздуха и взяв его двумя руками нырнул.

Зеркало оказалось тяжёлым. Оно сразу потянуло меня вниз, как груз. Тёмная воронка на дне стремительно приближалась — быстрее, чем я хотел.

Коснулся дна. Подплыл к воронке и к тому входу в туннель. Подтащил зеркало ближе и сразу начал вставлять его в нишу — оно не держалось, его будто выталкивало обратно.

Я увидел жёлтый свет: он нёсся по туннелю с бешеной скоростью, будто почувствовал опасность.

Снова подтянул зеркало к входу в туннель. В ту же секунду изнутри по нему что-то ударило. Толчок отбросил меня на несколько метров. Фонарик вылетел изо рта и лёг на дно. Он светил снизу, поднялась муть: вода стала густой, и луч пробивался еле-еле.

Я увидел по краям с той стороны маленькие ладони. Детские руки держали зеркало и толкали его прочь от туннеля.

Началась борьба. И в этом противостоянии одна детская ручка скользнула по моей кисти, обжигая холодом — и сразу вцепилась мне в волосы, потянула в сторону. Я рванулся, вырвался, оставив прядь волос, и вцепился в зеркало обеими руками.

Времени оставалось очень мало: воздуха почти не осталось, хотелось, наконец-то вдохнуть.

Прижал зеркало к себе и случайно перевернул его — зеркальной стороной в туннель.

И тут у меня в голове раздался детский крик. Маленькие ладони сорвались и пропали. Зеркало держал уже только я. Из последних сил я снова пытался его вставить в форму.

Я понял. До этого я пытался ставить зеркало в нишу матовой, незеркальной стороной. А сейчас оно повернулось отражающей плоскостью — и то, что было там, увидело себя…

Почти вставил.

И тут из щели на мгновение вылезла детская рука — будто нащупывала, за что-то меня схватить. Пальцы судорожно сжимались в воде.

Я прижал зеркало изо всех сил.

Снова оглушительный крик в голове — детский и поверх него, хрипло, отчаянно, второй голос, старушечий…Леденящие душу — пронзительные. Детская ручка исчезла в туннеле.

Зеркало встало на место, будто вода теперь тянула его в другую сторону. Ледяная струя сразу прекратилась. Вместе с ней оборвалась и дробь по доске, словно по ней, наконец-то перестали бить.

Уже почти теряя сознание, я оттолкнулся от дна и пошёл вверх.

В груди уже болело: воздуха не было. Мне показалось, что я слишком долго пробыл под водой. Я грёб наверх, не понимая, где поверхность… ещё чуть-чуть… ещё…

Потом — провал. Темнота.

Что-то коснулось моей головы. Собрал остатки сил и вытянул руку вверх. Глухой удар. Бум. Рука отскочила. Я потянулся ещё раз — и вынырнул.

Это была лодка. Я вцепился в трос вдоль борта и начал кашлять. Вода шла изо рта и из носа. Меня рвало водой, я задыхался, выплёвывал её и снова хватал воздух.

Понял, что в лодку не залезу — сил нет. Держась одной рукой за трос, другой я понемногу грёб к берегу. Медленно, тяжело дыша, почти волочась за лодкой, лишь бы не отпустить.

Когда доплыл до берега, выбрался на песок, сделал пару шагов — и меня повело. Ноги были чужими, не моими. Я покачнулся и рухнул на берег.

Рядом, возле крыши моего авто, тихо плавала шапка деда Егора. Она то прижималась к авто, то снова отлипала, как будто река не могла решить, оставить её мне или унести. Я поднял голову и посмотрел на воду.

Течение было таким же спокойным. Ровным. Будто здесь ничего не произошло.

Тем временем начинало светать. Тишина. Солнце поднималось медленно, как будто не хотело торопиться.

Я лежал и смотрел, как рассвет стирает ночную тревогу и возвращает спокойную гармонию утра.

Потом повернул голову к дому Бабы Нюры. Он стоял покосившийся, с кривыми окнами, с обвалившимся где-то углом, будто устал держать собственные стены. Дом молчал, будто наблюдал, и мне показалось: в нём стало немного светлее.