Мистический рассказ "Заклеенное зеркало" 1 часть⁠⁠

Нотариус позвонил в самый обычный будний день.

— Никита Андреевич? — голос был сухой, официально-вежливый. — Вас беспокоит нотариальная контора. Уточняю: по наследственному делу у вас появилась недвижимость.

Я даже не сразу понял, о чём речь.

— Какая ещё недвижимость?..

— Дом. А вернее изба в поселке. Собственник — Анна Никонова… в документах также фигурирует как Анна Никонова, — он чуть запнулся, будто сам не был уверен в написании. — В народе её называли вроде как «Баба Нюра».

Вот это имя я помнил. Баба Нюра. Дальняя родственница, почти легенда. Про неё в семье говорили, что она странная, как минимум. Никто из родственников с ней близко не общался. И она вроде этому была рада.

Дом мне был не нужен. Вообще. У меня и так хватало забот, и держаться за чужую развалину где-то на краю карты желания не было никакого. Но мозг, как назло, тут же подкинул то, что зацепило.

Река.

Я «включённый» рыбак. Не «любитель раз в месяц», а такой, который живёт снастями, спорит на форумах, сравнивает эхолоты и может часами обсуждать одну-единственную яму на изгибе реки. И в последние месяцы мне несколько раз попадалась тема про ту самую реку возле того поселка: мол, рыбы там валом, крупняк, щука — как бревно, судак — как оглобля, окунь — как поросёнок. Текст работал, как приманка: чем больше читал, тем сильнее тянуло туда.

Дом мне не нужен, да. Но место… место было слишком вкусным, чтобы проигнорировать.

Я помнил эти детские поездки. Родители возили меня к Бабе Нюре, но ночевать там никогда не оставались. Никогда. Приехали — поговорили (если это можно назвать разговором) — и обратно.

Плохо помнил сами встречи, но отлично помнил ощущения: изба внутри была слишком тёмная. Не «сумрачная», а будто тьма там жила и ей не нравились гости. Под потолком висели пучки сушёных трав, и ещё… перья? Мне тогда казалось — перья. Я постоянно хотел поскорее выйти на улицу, вдохнуть нормальный воздух, где нет этого терпкого запаха горечи.

И Баба Нюра… её невозможно было забыть. Странная, нелюдимая, молчаливая. Никто не видел, чтобы она улыбалась. Всегда стояла со сложенными на груди руками. И смотрела — пронзительно, неподвижно, зелёными глазами, какими-то слишком яркими для её возраста. Говорят, что она занималась колдовством, но мне кажется, это уже выдумки.

Ещё говорили: кроме дома Бабы Нюры в той деревне почти никто не остался. Только какой-то старик вроде живёт.

______________________________________________________________________________

В общем, через недели две, я уже ехал, сквозь непроходимые леса туда на своём стареньком внедорожнике. Дорога была такая, что машину трясло, а мысли подпрыгивали вместе с подвеской. Часть меня повторяла: «Зачем тебе это?», другая часть кричала: «Рыба! Рыба! Рыба!»

Посёлок оказался мёртвым. Когда-то, говорили, он был многолюдный — сейчас же… тишина и природа. Остальное — заколочено, развалено, заросло. И где-то тут, по слухам, должен был жить тот самый старик-отшельник, но я никого не видел.

Изба Бабы Нюры стояла ближе к реке — тёмная, покосившаяся, из бревен, но всё равно стояла. Как будто ей было всё равно на годы. Во дворе всё заросло сорняками.

Я открыл дверь в избу, замка не было.

Внутри было темно. Икон — никаких. Никаких лампад, никаких «бабушкиных уголков». Только травы. Пучки сушёных трав везде — на стенах, под потолком, даже над дверью. Запах стоял тяжёлый, горький, будто кто-то много лет подряд сушил здесь полынь дымом.

Включил фонарик. Луч выхватил стол, лавку, старую посуду, какие-то мешочки… И странность: в одной из комнат окно было завешано одеялами, как будто там прятали свет.

Я хмыкнул: ну да, как же. Старообрядские штучки — куда без них.

Света здесь явно не хватало, и я решил, что пора навести порядок. Подошёл, взялся за край одеяла и начал срывать его с окна. Потом второе. Третье. И увидел — окно заклеено чёрной бумагой. Прямо по стеклу.

Это уже было очень странно.

Поддел край бумаги ногтем и начал отдирать. Бумага отходила тяжело, с хрустом. Я отклеил угол и заглянул… и на секунду подумал, что вижу улицу. Будто там, за бумажной шторой, есть свет.

Но «окно» было не совсем окном.

У «окна» была странная форма: прямоугольник, а сверху — выступающий квадрат, как будто приставили ещё один кусок.

Оторвал бумагу ещё немного — и вдруг понял, что смотрю не наружу. А смотрю… на себя.

На отражение своего глаза.

Это было зеркало. Заклеенное чёрной бумагой и завешанное одеялами.

Я несколько секунд стоял тупо, не понимая. Зачем зеркало так прятать? Зачем заклеивать его бумагой, как витрину на ремонте? Мне показалось это нелепым.

— Ну что за хрень?! — пробормотал я.

Хотел вернуть бумагу обратно — прижать, чтобы держалась, как было. Но бумага не липла. Клей высох. Она оттопыривалась, словно отказывалась закрывать зеркало вновь. Я махнул рукой: ладно, да и зачем.

Река оказалась в метрах пятидесяти от избы. И вот тут настроение у меня резко стало светлым. Мир расцвёл. Я стоял, смотрел на воду и думал: «Вот за что я люблю такие места».

Подогнал автомобиль к реке. Накачал лодку, установил мотор. Включил эхолот. Прогнал лодку по местности несколько раз — и внутри всё запело: отличный рельеф, рыба должна тут быть. Рыбы действительно было много. Не просто «попадается», а валом.

Ловил, как в хорошем сне. Огромные щуки и судаки, одна за другой. Я вытаскивал, снимал видео, фото — и отпускал. Контента было достаточно… даже слишком. Руки гудели, но в голове было только: «как же хорошо, что я сюда приехал».

Нигде больше я, наверное, не поймал бы столько рыбы за один день.

Жаль только — связи не было. Ни одного деления. Телефон — просто кирпич. Жаль, очень жаль. Я бы сейчас разослал это всем своим чатам — рыбацким, рабочим, друзьям — устроил бы им зависть по полной. Но ничего. Появится сеть — исправлю.

Под вечер, перед самым берегом, эхолот вдруг начал чудить. Сначала выдал какие-то ошибки, потом показал глубину — нереальную. Сначала 300 метров, потом 400… дальше 700… 1000… цифры поползли вверх так, будто прибор сошёл с ума. Потом мигнула надпись «ошибка» — и экран погас.

— Батарея сдохла, — сказал я сам себе.

Посмотрел туда, где он показывал эту нереальную глубину. Вода была обычная — спокойная. Только в одном месте она казалась темнее, будто бездоннее. Ни водорослей, ни бликов — просто тёмное пятно на дне.

Я тряхнул эхолот, постучал по корпусу — тишина. Ладно. Потом разберусь.

Вернулся в избу в отличном настроении. Клевало сегодня щедро, и от этого внутри разливалось тихое удовлетворение.

______________________________________________________________________________

Неожиданно быстро наступил вечер. Внутри избы темнело ещё сильнее. Я посмотрел на старую кровать у стены — там, где вместо окна было заклеенное зеркало. Теперь, когда я знал, что это зеркало, мне почему-то было неприятно лежать рядом. Смешно. Даже усмехнулся про себя: взрослый, а реагирует как ребёнок.

Снял одежду, кинул спальник поверх пыльных одеял и укрылся курткой. Лёг на спину и уставился в потолок.

Какая тишина.

И пока в комнате медленно гасли последние оттенки дня, думал только о рыбе, о том, как завтра пойду снова, и о том, что надо бы всё-таки зарядить эхолот от аккумулятора, который взял как резерв.

Отвернулся к стенке и закрыл глаза. Уже почти проваливался в сон, когда услышал непонятный звук. Он напоминал глухой удар под водой — как будто где-то в глубине кто-то стукнул по толстой доске. И вместе с этим звуком я почувствовал вибрацию по полу, она прошла через лаги и передалась на кровать.

Я резко открыл глаза и повернулся в сторону двери.

В окне, которое было рядом с выходом из избы на улицу, мелькнул свет — как будто кто-то прошёл с фонариком, но свет был слишком жёлтый, слишком тёплый, ровный… как свеча. Он скользнул и исчез.

Я сел на кровать. Всматриваясь во тьму, потихоньку встал и, весь напрягшись, пошёл к двери. В голове пронеслось: наверное, тот старик, который тут живёт, пришёл поздороваться. Только почему ночью? И почему со свечой? Наверное, фонарика нет. Электричества тут нет, как он его будет заряжать…

Подошёл к окну у двери и начал крутить головой в разные стороны. Кромешная темнота. Ни силуэта, ни движения, ни огонька. Будто света и не было.

Выходить на улицу я почему-то не хотел. Хотя в случае чего — замка тут нет, дверь хлипкая, безопасность так себе…

И вдруг — я увидел это.

Пытаясь разглядеть этот свет в темноте за стеклом, я заметил: он появился за окном в соседней комнате и остановился прямо напротив окна у кровати, на которой я лежал. Я невольно задержал дыхание.

Там же зеркало…

Меня охватило жуткое оцепенение. Свет от свечи пробивался из-за края оторванной мной чёрной бумаги — тонкой полосой, но этого хватило, чтобы всё вокруг стало чужим и страшным.

В дверь постучали.

Я машинально посмотрел на дверь — как человек, который всё ещё надеется, что это объяснит происходящее.

И в эту секунду из соседней комнаты раздался голос — женский, скрипучий. Я замер: это было не «там», не за стеной. Он звучал здесь, в доме — в другой комнате. Я заставил себя повернуть голову.

На кровати сидела старуха с зелёными глазами и вязала, будто это самое обычное дело — сидеть ночью и вязать почти в полной темноте.

— Никита, — сказала она. — А что ты дверь не открываешь? Его нужно покормить, Никита. Теперь это будешь делать ты.

Я не смог ни слова произнести. Только почувствовал, что по спине пробежала неприятная дрожь. Машинально, не глядя, за спиной протянул руку — к ручке входной двери, чтобы выбежать на улицу.

И не нашёл её.

Ладонь скользнула по пустоте, по стене, по шершавому бревну. Ручки не было. Как будто дверь исчезла.

Я резко повернулся, чтобы выскочить наружу.

Двери на привычном месте не было.

Я отшатнулся и увидел: дверь медленно ползла по стене, по периметру, будто её кто-то передвигал. Она двигалась — неторопливо, уверенно — в ту комнату, где сидела Баба Нюра. Я смотрел на это и не мог поверить.

Дверь остановилась рядом с тем самым «окном», где свет от свечи пробивался из-за отклеенной мной бумаги.

— Никита, — сказала Баба Нюра. — Иди, вот дверь.

Она скрестила руки на груди — точно так же, как я её помнил. И засмеялась.

Свет из “окна” со свечой вдруг стал настолько ярким, будто он вспыхнул прямо мне в лицо. Я зажмурился, вжался в стену и закричал.

______________________________________________________________________________

…Открыв глаза, я увидел утро.

В избе было светло. Пахло травами — так же, как всегда. Я сел на кровать, весь мокрый, в холодном поту.

Я посмотрел на заклеенное «окно». Света из него не было. Только тот же заклеенный кусок чёрной бумаги… и маленький открытый уголок зеркала, который я вчера оторвал.

Встал и вышел на улицу — входная дверь была приоткрыта. Может сквозняк, замка то тут нет. Меня обдало утренней прохладой. Наконец-то начал успокаиваться. Ну и приснится же такое… Я выдохнул. Какое-то время просто стоял и осматривался по сторонам.

Тишина. А всё-таки здесь хорошо.

Осень уже наступала на пятки лету, но ещё было очень тепло. Воздух пах сырой травой и рекой. Посмотрел в сторону леса и поймал себя на мысли: какая тишина и покой. Смог бы я увидеть всю эту красоту, если бы Баба Нюра не преставилась? Навряд ли.

Надо пойти искупаться. Освежиться — от этой ночки.

Я пошёл по тропинке, которая вела за дом к реке. И, вывернув из-за избы, не увидел свой автомобиль, который оставил там вчера около реки, когда доставал лодку.

Вернее — увидел. Но не весь.

Только крышу.

Она торчала над водой, а весь автомобиль стоял в реке.

Я на секунду застыл. Смотрел и не мог сложить это в голове. Потом сорвался и побежал к нему.

Как такое могло случиться?

Пока бежал, в голове была одна мысль: неужели я не поставил на ручник? Этот жест у меня на автомате. Я всегда ставлю на ручник. Всегда.

Подбежав к реке, я начал заходить в воду. Одно окно было открыто, и вода в салоне стояла почти по крышу. Пришлось нырнуть. Я открыл дверь — с усилием, будто её держало само течение — и на ощупь полез в бардачок.

Пальцы нащупали портмоне. Я вынырнул, выбрался на берег, мокрый, дрожащий — не от холода, от злости и шока. Открыл портмоне: всё на месте. Немного налички намокло, остальное — карты, документы — в норме.

Я снова нырнул в салон авто. На ощупь проверил — ручник поднят.

Вылез на берег.

— Что за…?!

Начал размышлять: сломался ручник, и машина покатилась? Может быть такое? Может, наверное. Что за хрень?!… почему это сейчас всё происходит? И что теперь?

Я планировал провести здесь максимум дня три — и домой. А теперь… как вытащить автомобиль? Нужна другая машина. А если даже найду — дальше что? Моя же не заведётся. Тащить на тросу? Эвакуатор?

Я сел на песчаный берег и просто смотрел на воду.

Порыбачил, значит… ну-ну.

А как я позвоню? Связи нет.

Наверное, надо искать того старика, который здесь живёт. Может, подскажет что-нибудь. Может, у него техника есть какая-нибудь. Машина… кто его знает.

Чтобы отвлечься от мыслей, которые уже начинали сводить с ума, я решил просто искупаться. Может, это хоть немного выбьет из головы и сон, и мысли о машине.

Я вошёл в воду. Пошёл дальше. Потом поплыл, взяв темп, и плыл… плыл… пока берег не стал дальше. В какой-то момент остановился, посмотрел назад и начал плыть к берегу.

И тут я услышал звук, который слышал во сне.

Тот самый глухой удар — будто под водой кто-то ударил по доске.

Замер на воде, пытаясь понять: показалось или нет.

Подумал, что это просто водоросли коснулись ноги. Но потом что-то схватило меня за ногу мёртвой хваткой. И потащило вниз.

Я не успел подумать, что происходит. Сквозь пласт воды увидел над собой свет — небо, облака — и почувствовал, как меня тянут вниз, вниз…

Начал бить другой ногой в то, что тянуло меня. Сильнее. Ещё сильнее, но тщетно. Вода вокруг стала тёмной, тяжёлой. Потом наступила темнота, будто меня затаскивали в какое-то тёмное место… как в яму.

Всё свелось к одному: главное не кричать. Если закричу — наберу воды, и тогда точно конец.

Я подтянулся к ноге, начал щупать, пытаясь понять, что держит. И в этот момент меня пробило ужасом ещё сильнее — потому что на ощупь это были маленькие ручки. Детские. И их было несколько. Они сжимали мою ногу намертво, как железным обручем.

И вдруг в глубине этой тёмной ямы я увидел жёлтый свет.

Такой же, как был тогда за окном.

И голос, который я слышал не ушами — будто прямо внутри головы. Голос был детский.

— Я хочу есть.

— Я хочу есть, — повторил он.

Меня накрыл такой страх, что я уже перестал контролировать себя. Я начал колотить по этим ручкам со всей силы — руками, как мог, хаотично, отчаянно. Они не сразу, но разжались.

Я работал руками и ногами, чтобы как можно скорее выбраться наверх. Тело слабело, дыхание на исходе.…Ещё… и ещё… и ещё…

Вынырнул — и кашель пошёл такой, словно я глотал реку литрами. Кашляя, плыл к берегу, оглядываясь, но вода была спокойная. Обычная. Будто ничего не было.

Вышел на берег и упал. Дышал так быстро, что кружилась голова. Удары сердца отдавались шумом в ушах. Я лежал на спине и глядел в небо.

В голове бежали мысли: ну что, порыбачил и поснимал контент для канала, рыбо-блогер хренов. Всё, просмотры обеспечены. С подписчиками. Если вообще доживу и смогу это кому-то показать.

______________________________________________________________________________

Я поднялся на ноги и пошёл к избе, постоянно оглядываясь на воду. Но там была тишина и гладь — как будто ничего не случилось. Река стояла ровная, спокойная, даже красивая. От этого становилось только хуже: будто она специально притворялась обычной.

Так, Баба Нюра… спасибо тебе, конечно, но давайте без меня, — думал я, торопливо шагая к дому. — Собираю вещи, какие могу — уйду налегке. И прочь отсюда. Прочь от этой бесовщины. Дурак, припёрся за рыбой… — ругал я себя.

В избе я начал спешно собираться. Собственно, собирать-то особо было нечего. Я оделся, схватил портмоне, телефон, камеры для съёмки, сунул всё это в сумку и почти бегом пошёл по тропинке прочь от деревни — от заброшенных и разваленных домов, от этой реки, от темной избы с травами, от зеркала, которое не хотело быть зеркалом.

Шёл быстро, не оглядываясь на окна. Не хотел видеть, что там. Но когда проходил мимо одного покосившегося дома, заметил краем глаза: из трубы шёл дым.

Сбился с шага. Но останавливаться я не стал. Мысли накатывали беспорядочно, и все — не к добру. Я ускорился.

И тут услышал за спиной:

— Эй!

Я остановился. Очень медленно повернулся.

У забора стоял старик, опершись руками, словно этот забор держал его. Шапка-ушанка, валенки, старая рубаха заправлена в прохудившиеся брюки. Лицо серое, морщины глубокие, как трещины на сухой земле. Глаза… не злые. Но такие, что в них ничего не прочтёшь.

Я смотрел на него, не зная даже, что ответить.

Старик поднял голову, посмотрел на небо и сказал спокойно, будто про самое обычное:

— Дождь будет.

Я тоже посмотрел вверх. На небе не было ни облачка. Чистота, свет. В ответ я кивнул — просто чтобы что-то сделать — и быстрее пошёл вперёд. Я не знал, что творится в этой деревне. Но оставаться там не хотел.

До трассы километров пятьдесят через лес… Может, кто-нибудь будет ехать, подберёт. Хоть кто-нибудь. Но здесь я не останусь.

Я прошёл километра три, начался лес. Та самая дорога, по которой я ехал сюда, вся в ухабах, грязная, неровная. Небо за несколько минут стало другим — серым и закрытым. Сначала тонкой дымкой облаков. Потом темнее и плотнее.

И пошёл дождь.

Сначала мелкий, моросящий. Потом сильнее. Потом уже такой, что капли били по листьям и земле, как дробь. Я встал под дерево и поднял сумку над головой, прикрываясь от дождя. Что мне делать?

Возвращаться не хотелось. Но в лесу тоже оставаться не вариант. Да ещё под дождём. Да ещё без машины, без связи.

Я, постояв и подумав, сорвался и побежал назад.

Было холодно, дождь бил по лицу, одежда стала тяжёлой. Я бежал, и только в беге начал согреваться. Камеры и телефон промокли насквозь — почувствовал это по сумке.

Через какое-то время показалась деревня. И в том же доме по-прежнему шёл дым из трубы.

Я пробежал мимо, но вдруг остановился. Не зная, что делать, просто стоял и смотрел на этот дом. Пытался успокоиться, но в голове было одно: выбора нет — надо идти и стучаться.

И в эту секунду дверь распахнулась.

Изнутри, сквозь шум дождя, раздался голос деда — не громкий, но такой, что его невозможно было не услышать:

— Заходи! Чего стоишь?

______________________________________________________________________________

Войдя в избу деда, я сразу почувствовал запах — в нос ударило тоже что-то своеобразное, но совсем не как у Бабы Нюры. Там — сухость и горечь трав. Здесь — ягоды, печное тепло и спокойный запах жилья. Котелок на печи кипел, и от него тянуло сытно и вкусно.

Комната была очень светлая. На стене висели старые фотографии, пожелтевшие от времени. Лица на них смотрели спокойно, будто из другой эпохи. Дед сидел у окна и глядел на меня с интересом, уперев подбородок в деревянную клюку, которую поставил перед собой. Я стоял весь мокрый — с одежды вода бежала ручьём на пол.

Он поднялся, кряхтя.

— Погодь, — сказал.

И ушёл в другую комнату. Скрипнула дверь — то ли шкафа, то ли сундука. Потом шорох вещей: видно, выбирал, что дать. Вернулся, стуча клюкой по полу, протянул мне одежду.

— Иди в комнату, переоденься.

На двери висели занавески. Я шагнул туда. В комнате стояла кровать — аккуратно застеленная, с подушками, поставленными одна на другую, как в старину. Я даже удивился: дед один живёт, а чистота и порядок такие, будто каждый день ждёт гостей.

Переоделся: коричневые брюки клёш и белая рубаха с «ослиными ушками». Вышел обратно к деду. Весь образ ломали только мои серые кроссовки, насквозь мокрые.

Дед посмотрел на меня и усмехнулся:

— На танцы в клуб, что ли, собрался?

Я заулыбался и кивнул.

Он заметил кроссовки, снова кряхтя поднялся, ушёл в другую комнату и вынес старинные туфли на платформе.

— На, — протянул он. — Для полного боекомплекта.

Мои вещи дед развесил возле печи. Сказал:

— Давай к столу.

Снял котелок с печи полотенцем, чтобы не обжечься, поставил на стол. Достал две тарелки и черпаком налил мне большую порцию картошки с мясом, себе — поменьше.

— Спасибо, — сказал я тихо.

И начал есть. Обжигало, но было очень вкусно.

Дед потянулся под стол, вытащил бутылку с красной жидкостью, сверху которой плавали красные ягоды, и налил в две кружки. Протянул мне:

— Тебе нужнее. Чтоб не захворать.

Мы чокнулись кружками. Дед глубоко выдохнул и опрокинул кружку. Я выпил — кисло-сладкое, но мне показалось, что-то очень креплёное. Тепло сразу поползло внутри. Потрескивание печи успокаивало.

Дед смотрел на меня всё так же внимательно — после выпитого, почти не закусив.

— Как величать тебя?

Я, жуя, ответил:

— Никита.

— Меня — дед Егор. Можешь так и звать.

Я кивнул, продолжая жевать. Дед Егор снова налил нам в кружки. Выпили.

— Ты что, очередной Нюркин родственник, что ли?

Я перестал жевать.

— Очередной?..

— А тебе не говорили, что другие сюда приезжали?

Я пожал плечами.

— Да она дальняя была родственница… может, приезжал кто из дальних, с кем я и не общаюсь.

— Да сейчас и близкие меж собой не общаются… — грустно сказал дед Егор и налил третью.

Он вздохнул, посмотрел куда-то в сторону.

— Дочка у меня в городе… не приезжает совсем. Жену свою давно схоронил. Продукты мне возит вообще чужой человек. Хотя, как родной стал.

Дед опустил взгляд в пол. В глазах у него блеснули слёзы.

Я понял, что тема болезненная, и решил перевести разговор.

— А зачем из моих родственников кто-то приезжал?

Дед Егор поднял на меня глаза.

— Да хотел тут один базу отдыха строить… на земле Нюркиной. Переночевал тут ночь — и уехал с концами.

Я кивнул.

— Ясно.

Выпили третью.

В голове появился лёгкий хмель. В печке дрова трещали ровно, уютно, и меня всё сильнее клонило ко сну — глаза слипались сами собой. Дед Егор, наоборот, будто оживился: лицо посвежело, голос стал бодрее, и он заговорил так, словно давно ждал, когда появится слушатель.

— Нюрка-то… полоумная стала, тронутая умом, — начал дед Егор, и голос у него сделался такой, будто он не со мной разговаривает, а сам с собой, с теми годами. — В деревне её сторонились, боялись. Не всегда, конечно, так было… не всегда. Молодая она была — красота, зелёноглазая, фигура роскошная, как из журнала сейчас сказали бы. Мужики за ней бегали — о-о, сколько бегало. И я бегал, чего уж там, — усмехнулся он, опираясь подбородком на клюку. — Замуж звали, сватались. А она недоступная… гордая. Всё твердит: «Только по любви».

А потом приехал из города один… ну, такой… гладкий, нарядный, слова красивые. И влюбилась она в него без памяти. Сгорела, можно сказать. Глаза светятся, ходит как не своя. А он… поматросил да бросил. С животом её оставил и умотал обратно в город, будто и не было ничего. Родители её к тому времени уже поумирали, одна она осталась. Сама и рожала, сама и растила. Только «дитятко моё» его называла… ласково, с такой нежностью... А деревня что… деревня шушукалась. Ясное дело. За глаза бастрюком называли. В лицо никто не говорил — боялись её взгляда, зелёные глаза у неё были такие, будто насквозь видят.

И вот… пропал он. Мальчишка. В один день, понимаешь? Во дворе играл, она по хозяйству вертелась — то курица, то вода, то печь, — а оглянулась… и нет. Всё. Пусто. Кинулась — по двору, по огороду, к соседям… к реке. Всей деревней искали. Орали, бегали, по лесам да берегам шарили. Река-то рядом, вот она, рукой подать. Скорее всего, утоп… так все думали. Только сандалик нашли — один. Около реки. Лет пять ему было, может шесть. М-да...

Вот тогда-то она и тронулась, Нюрка. Говорила: «Живой он. Я знаю». Кидалась на тех, кто говорил, что нет его. Недобрая стала, очень недобрая.

А бабка у неё, говорят, колдунья была. Я сам не видел, но старики-то помнили. Книги старинные у неё вроде от бабки остались. Знаю что, травы сушила, варила что-то, мешочки эти свои делала. Ходила всё к реке. Видели — стоит одна, губами шевелит, будто разговаривает с кем-то. Потом вообще страшно стало. Сама говорила: «Моё дитятко кушать просит». Ты понимаешь? Кушать. И пошла резня у неё… всю птицу свою зарезала. Всю. Уток, кур, всё хозяйство — и в воду кидала. Прямо в реку. И приговаривала: «Я дверь открыла ему… он теперь приходит ко мне». Говорила — и лицо будто камень. Ага. Дед почесал голову, отодвинув шапку ушанку.

— Её хотели в лечебницу забрать. Для этих, — дед Егор покрутил пальцем у виска. — А она как знала — уходила. В лес, наверное. Спрячется, переждёт. Врачи уезжают — дороги-то у нас нет, не будут они тут ждать её сутками. Вот и плюнули. Перестали ездить. А потом и люди разъехались. Кто остался — тихо жил, не лез. Нюрку вообще редко видели. Она будто из дома и не выходила, будто тенью стала.

А перед самой её кончиной… я осмелился зайти в хату её. Продукты ей принёс, жаль мне было её. Лежала она. Не шумела, не плакала — лежала и смотрела. И вот говорит мне: «Егор… под кроватью чемодан. Там бумага чёрная. Заклей зеркало над кроватью. Чтобы дитятко не приходило есть просить». Слышишь? Чтобы не приходило. М-да…Дед замолчал и посмотрел в одну точку. Потом продолжил.

— Зеркало, чудное у неё. И правда — форма странная: прямоугольник, а сверху ещё выступ. Я сперва подумал: бредит. Перед смертью-то чего только не скажут. А она: «Последнее моё желание. Молю, выполни». И так сказала, что у меня внутри всё сжалось. Ну я и сделал. В чемодане бумага — чёрная, плотная. Клеем мазанул, заклеил зеркало, как она велела. И ещё одеялами прикрыл. Потом схоронили мы её. Вот так вот.

Хмель начал проходить — особенно под конец дедова монолога. Словно вместе с его словами из меня выходило тепло, и оставалась только тревога. Я сидел, и всё чаще ловил себя на том, что смотрю не на деда Егора, а в окно — туда, где вдалеке виднелась изба Бабы Нюры. Тёмная, перекошенная, стоящая у самой реки. И теперь она уже не казалась просто старым домом.

Такую историю мне никто и никогда не рассказывал. Ни родители, никто из родственников. Знали ли они? Или знали — и молчали? Даже не понимал, что хуже.

Я спросил:

— Дед Егор… а есть у тебя автомобиль?

Дед посмотрел на меня и вдруг рассмеялся — коротко, по-стариковски. — Вот мой автомобиль, — сказал он и кивнул на клюку.

Я печально кивнул:

— Понятно…

Дед Егор прищурился, будто только сейчас вспомнил, что я здесь не просто так.

— А твоя машина где? — спросил он.

Я отвёл взгляд.

— Да… в реку случайно съехала. Теперь вытаскивать надо.

Помолчал, а потом, словно сам себе не доверяя, добавил:

— …, наверное, случайно.

Дед Егор покачал головой.

— М-да…

Я помолчал секунду, а потом всё-таки рассказал ему про зеркало, сон — про свечной свет, про Бабу Нюру на кровати, про её слова. Потом — про реку. Про то, как схватили за ногу. Про маленькие руки. Про голос в голове: «Я хочу есть».

Дед Егор смотрел на меня изумлённо. Не перебивал. Только глаза у него стали другими — будто он слушал не историю, а подтверждение чему-то, чего боялся услышать всю жизнь.

Потом он долго смотрел в одну точку, ничего не говоря. Даже печь как будто трещала тише.

Дед Егор помолчал, словно обдумывая что то, и тихо сказал:

— Знаешь, почему тебя тогда не утянули? Ты теперь нужен. Кормильцем тебя записали. Думают — будешь дитятко кормить.

Потом снова замолчал, что-то обдумывая. Наконец он вздохнул и сказал:

— Ладно… уже поздно. Останешься у меня. Спать есть где.

Я кивнул в ответ.

— Тебе в город надо, — продолжил дед Егор, — через два дня приедет Саша. Он мне продукты привозит. С ним уедешь. А там уже приедешь с подмогой — чтоб машину свою вытащить.

Я снова кивнул. Другого плана у меня и не было.

Из соседней комнаты вдруг показался огромный, толстый белый кот. На котором был одет красный ошейник, видимо от блох. Вышел неторопливо, как хозяин, сел напротив меня и уставился, не моргая. Будто проверял, кто я такой и зачем сюда пришёл.