Доказательство жизни
Очень старый рассказ, написанный под влиянием Шейна Джонса, Харуки Мураками и Габриэля Гарсиа Маркеса.
Предисловие
Кукушка напевала, когда готовила. Брала клювом еду и выкидывала детям, Сатрап перехватывал её и улыбался. Он громко кричал, когда не удавалось, и дети сами отдавали всё Сатрапу.
Кошка переходила дорогу. Кукушка напевала, а маленькие спешащие слоны сновали туда-сюда по раскаленным камням. Я окликнул Кошку и Кошка повернулась ко мне беззубой улыбкой, потому что Кошка была старой. Кошкам не до меня, им бы побыстрее разделаться со мной, сломать мой дом и скинуть Синицу с моего плеча, заставив Сапсана кричать: «Бей, бей, бей!».
Кошку задавили слоны, Кошка была глупой. Сатрап смеялся, Кукушка смеялась и напевала, а я грустил по Кошке. Не так уж много старых Кошек, которых можно окликнуть. «Не так уж много тех, кто не хочет съесть тебя на обед», сказал я Синице. Синица согласилась со мной и покрепче уцепилась за правое плечо.
Сапсан хохотал. У него было откровенно веселое лицо. Ему и клоунские гримы не нужны, все весельчаки злые и размалеванные, когда заходятся в припадке смеха. «Сложно, наверное, улыбаться таким острым клювом?» - спросил я, и Сапсан замолчал и чуть не упал с моего левого плеча.
Кукушка стирала белье и звала детей на помощь. Дети кидались в Сатрапа ветками, Сатрап брал ветки и хлестал детей. Синица была против, но молчала. «Еще не придумали ружья для птенцов»сказал Сапсан и на этот раз он был прав.
Сатрап выгодно отличался от других самцов тем, что мало пил, за это Кукушка одевала по вечерам павлиний хвост и говорила всем, что она – Павлин. Сатрап ехидничал и выговаривал её, но Кукушка обижалась, гордо расправляла хвост и делала вид, что Сатрапа нет. Тогда Сатрап улетал и броуновским движением навещал Ласточек, чтобы Кукушка не узнала. Ласточки боялись Сатрапа, но еще больше боялись Кукушки.
***
Кукушка чистила перья и с них на землю сыпались золотые пылинки. В последнее время она стала часто играться с Чайками, которые не умели петь, зато очень громко и невпопад кричали.
Сатрап закачивал мышьяк в конфеты и хитро смотрел по сторонам. «Скоро подружки прилетят и отведают гостеприимства Сатрапа» - говорил он. Кукушка разворачивала фантики и бросала конфеты на землю, а потом заворачивала новые.
Я ушёл из Гнезда, сполз по дереву и смотрел вверх в последний раз. “Самые вопиюще-злые поступки делаются по незнанию” - сказала Синица и съежилась на моем правом плече.
Детёныши радовались, смотря на меня из Гнезда, летели на землю и радостно ели конфеты. А потом превращались в опавшие листья.
Я бежал и кричал им, чтобы они остановились, но они удивленно смотрели на меня, а позже тихо шелестели: «Ш-ш-ш».
«Ш-ш-ш» - передразнивал их ветер. Я ворошил их, пытаясь разбудить, но они отмахивались и улетали вдаль, вращаясь вокруг своей оси.
«Ничего нельзя исправить, даже если вернуться назад» - сказал Сапсан с моего левого плеча и стал точить клюв.
Я побрел по земле, чувствуя шелест под ногами и шелест на своих щеках. Сатрап кричал, чтобы я вернулся. Кукушка грустно смотрела вслед и роняла золотую пыль с крыльев. Вдали располагался Город.
Манхэттенский проект
Город горел, словно была ночь. «Это Голуби подбрасывают монетки за семечки» - сказал Сапсан.
Вода отражалась в окнах. Маленькие всполохи каскадами ложились на стеклянные поверхности тротуаров и куполов. «Только боги могут позволить себе такую роскошь, когда голод гуляет везде как у себя дома» - сказала Синица. Сапсан усмехнулся. Я тоже.
Я шел, волоча ноги по грязной, как весенний снег, дороге. Грязь всегда быстрее появляется, чем исчезает, и сейчас я был по шею в грязи. Кукушка всегда меня ругала, и я бежал и быстро мылся в реке. Сейчас меня никто не ругал, и я приближался к Городу. «Должна же быть ложка дегтя в этой сверкающей бочке мёда», - задумчиво произнес Сапсан.
Я не хотел быть ложкой дёгтя. Но в некоторых случаях нужно слушаться своих демонов. Особенно, когда тебе лень что-то делать.
Когда я еще был маленьким, Кукушка пела мне колыбельную про Город. В ней рассказывалось о том, что все Павлины и другие красивые птицы живут именно там. Их кормят, заставляют танцевать и щелкать клювами. «Что только не сделаешь ради красивой жизни», - говорил тогда совсем еще маленький Сапсан.
«Стой», - сказал мне Пингвин в синей шляпе. И я встал. «А теперь спляши на одной ноге», - выдыхал он сиплым от сахарного сиропа голосом. Я не умел и упал. «Убирайся», - как-то даже грустно произнес он. Но Сапсан слетел с моего плеча, надвинул ему шапку на глаза и я пробежал. Синица качала головой. Сапсан хохотал.
Мы шли мимо клеток и построек. Маленькие птенцы сидели и пищали на пластмассовых деревьях, Павлины важно разговаривали со своим отражением, самоуверенно и нарцисстически-подло считая даже его уродливее себя. Пингвины собирались группами вокруг клеток, пили сахарный сироп и, показывая пальцами, хохотали и подмигивали мне глазами- бусинками.
Собаки и Селезни строили какой-то большой дом, ползая по лесам и передавая друг другу балки, бревна и ведра. Когда я спросил, что это будет, Селезень важно ответил: «Фабрика жалости для миллионов». «Как цинично... у живых отнимут право на равнодушие», - шепнул мне на ухо Сапсан.
Голуби действительно кидали монетки в благодарность за крошки хлеба, которые им кидали. Только эти монетки растворялись в воздухе и целовали кидающих крошки в щеку. Синица сказала, что это называется «спасибо».
Но вода все равно отражалась в стекле больше, чем эти монетки. Вода была маслянистой, горькой и могла задавить всё, что угодно, даже блеск этих многочисленных монеток.
Я уже любил и ненавидел этот Город. И того Селезня, который сказал, что жалость у них будет самой настоящей, натуральной, без примесей. И тех Пингвинов, которые пялились и смеялись, и ничего не делали.
«Нас стоило назвать зверьми», - тихо сказала Синица, когда мы отошли подальше от Фабрики.
Храм
Моя прогулка по городу продолжалась. Первое впечатление преследовало меня как вонь. Как Жирафы-чиновники с запятнанной репутацией. Пока я шел, к нам присоединился Котенок.
Котенок был совсем одиноким, и так же, как и я, случайно попал в город. Он был грустным и каким-то неправильным. Как будто с него содрали шкуру и заставили ходить голым. «Наверное, его не до конца утопили в детстве», - шепнул мне Сапсан. Котенок подозрительно косился на него. Он искал своих друзей даже там, где ему грозила опасность.
Мы остановились у фонтана. Фонтан изображал наполовину Пингвина, наполовину Лошадь. Изо рта Пингвина и сзади Лошади били струи воды. Как можно называть красивым что-то, что настолько отвратительно? «Вода не виновата» – как-то даже удивленно сказала Синица.
Котенок залез и искупался. Фыркая, он вылез и отряхнулся. Ему стоило бы бояться воды как огня, но он был доволен. Говорят, можно стать довольным, когда победишь свои страхи.
Под струями воды плыли маленькие пароходики из бумаги и потихоньку тонули. Маленькие паруса еще недолго торчали над водой, а позже и они исчезали. Я видел, как их съедали Рыбы. Рыбы чавкали и уносились прочь. Они не любили бумагу, но, как и Котенок, поневоле полюбишь то, что делает тебя счастливее.
«Наверное, мы обречены привыкать к тому, чего мы не любим», - усмехнулся Сапсан.
Саблезубые Тигры, скалясь, тащили Оленя. Олень был еще жив и сопротивлялся. Тигры добивали его лапой. Котенок прикрыл глаза.
Видимо, это был самый край Города, и нам нечего тут было делать. Мы свернули ближе к центру.
Когда-то здесь стоял Большой Театр. Маленькие Воробьи прилетали сюда, летали вокруг сцены и показывали различные фигуры. Тюлени и Морские Львы сидели в первых рядах и хлопали в ласты. Слоны выходили и скакали на хоботах, Павлины делились перьями со своих хвостов и рассказывали детенышам сказки.
«Это ещё одно место, где хотелось бы находиться как дома», - сказала Синица.
Теперь от него остались только помостки с Чайками-торгашками, и веселыми базарными Свиньями. Котенок выскочил и прошелся на задних лапах. Хлопали только я, Сапсан и Синица. Остальные удивленно смотрели на глупого Котенка, для которого деревянный пол под арбузами не имел никакой ценности.
«Циркачи не платят за аренду», - произнес Сапсан.
«Разойдись, разойдись» – кричали Пингвины, будто бешеные и расталкивали народ. «Скоро будет охота, скоро будет охота!» – и мои барабанные перепонки еле выдерживали их крик.
По толпе передавали сладкий сироп, некоторые смеялись и отшучивались. Никто не знал, на кого будут охотиться, все прятали голову подмышку, а Страусы в песок.
«Так храмы становятся бойнями...» -
сказал Сапсан, смотря на пол некогда Большого Театра.
Мясо
Я верю, что когда-то у всего появляется смысл. Даже у самых бессмысленных вещей. Но Охота была тем исключением из правила, которое подтверждало это самое правило. Какой- нибудь тупой хохотливой Свинье одевали на глаза повязку, и эту огромную тушу начинали раскручивать. Свинья визжала и копытом указывала на «счастливчика», которому с улыбкой давали пять минут на то, чтобы спрятаться. Странно, что судьба таким образом смеялась над теми, кто ей доверился.
Те, кто еще несколько минут назад прятал головы в песок, громко улюлюкали и советовали вообще не прятаться, мол, всё равно найдут. «Так похоже на демократию» – усмехнулся Сапсан. Всё было обставлено так, чтобы не дать ни шанса жертве. Жертва должна быть всегда в проигрышном положении. Иначе играть будет неинтересно.
Поэтому, есть и еще одна интересная особенность Охоты: хищники не участвуют в ней в качестве жертвы. Мало того, они могут заправлять всей Охотой и в исключительных случаях могут сами выбирать жертву.
«Ничего интересного», - сказала Синица. – «Пожалуйста, уйдем отсюда»
В качестве жертвы сегодня была выбрана семья Кроликов. Кролики не убегали, а лишь просили оставить в живых их детей и стариков. Но вся толпа стояла и с гоготом смотрела, как Рыси методично топят их одного за другим. Стояли Гиппопотамы-врачи, стояли Пингвины в синих фуражках, стояли Дятлы-пожарные. Каждый раз, когда Рыси с ухмылкой доставали очередную жертву с пригнутыми ушами, они отводили взгляд.
«Выборы подтасованы», - прищурившись, выдал Сапсан. – «Но на это вкусное мясо слетится столько народу, что уже ничего не докажешь»
Настоящая охота.
Котенка звали Моцарт. Я сказал, что это очень красивое имя, на что он только грустно улыбнулся и ответил, что он сам его придумал. Я не решался спросить его, почему он оказался один в таком большом городе и почему он прибился именно ко мне. Мне казалось, что хищники не очень ладят друг с другом. Может быть, он не заметил Сапсана на моем плече?
После Охоты меня немного тошнило. Рыси поднимали свои окровавленные морды и улыбались. Улыбка выходила злой и надменной. «Настоящая улыбка преступника» – сказала Синица. Хотя, трудно назвать преступлением поглощение себе подобных с целью утоления голода. Да и вообще, есть ли такое понятие, как преступление у Рыси? Ведь для нее это в порядке вещей, а общество соглашается с навязанными ей нормами.
Пингвины объявили следующий раунд. «Охота продолжается!» – кричали они и хохотали во всю глотку. Они собирали маленькие бумажки в картонные коробки для того, чтобы решить, кто будет следующей жертвой. Саблезубые Тигры уже облизывались и намывали лапы.
В детстве, когда Сапсан и Синица были еще маленькими, я часто убегал из Гнезда и играл с другими детьми. Часто мы играли в прятки или догонялки. Но там не было смерти. Это было, скорее, Доказательством Жизни. Теперь же я видел, что каждую секунду, пока мы играли, мы имитировали эту страшную сцену казни, эту кровавую разборку между зрителями и жестокими фокусниками. «Я никогда не стану таким» – будто прочитав мои мысли, сказал Моцарт.
Если мы часто бываем злыми без всякой на то причины, почему же так мало обратного эффекта? Где так часто упоминаемый баланс? Мне кажется, жизнь – это тот самый баланс. «Если бы мы никогда не умирали, то зло жило бы вечно» – ответил на мои мысли Сапсан. Конечно, не совсем правильно, не совсем в тему, но ответил. Рыси тоже иногда умирают с голода.
***
Бумажки унесло ветром из ящиков для выбора Жертвы Охоты. В ящиках осталась только одна бумажка. Все с трепетом смотрели на нее, боясь даже пошевелиться. Страх никогда не побуждает нас к действиям. Он всегда парализует, становясь ингибитором жизни, катализатором смерти. Баланс, какой-никакой.
Синица на моем плече застыла. Почему-то ангелы не любят развлечений, смирение и покой – вот что им нужно. В антиутопиях всегда побеждают демоны и неважно, хотим мы этого или нет. В антиутопиях главные герои всегда погибают или страдают, в назидание своим зрителям, в назидание тем, кто эти антиутопии пытается строить.
Ангелы, надеясь на разумность, сами олицетворяют собой смирение и покой.
Сапсан хлопал крыльями и орал. Он уже видел, что это моя бумажка. Бумажка, которая означала начало охоты за мной. Если бы в тот момент я видел себя со стороны, я бы увидел, что моя поза и мое выражение лица не изменилось. Максимум, что изменилось – это внутреннее состояние. Во мне всё кипело. Мне хотелось изменить всё, мне хотелось отомстить Рысям, Саблезубым Тиграм, напыщенным Пингвинам. Мне хотелось, чтобы Собаки с Селезнями подавились своей Жалостью и своей Фабрикой. Мне хотелось, чтобы Жирафы-чиновники потеряли свои пятна и ходили голые и беззащитные, как Котенок. Мне хотелось, чтобы Свинья, которую крутили вначале, задохнулась в своем хохоте. Сапсан ликовал, бился в истерике, хлопал крыльями. Сапсан рос, горел, щелкал клювом. Синица тихо плакала. Ей очень хотелось мне помочь. А я понимал, что баланса никогда уже не будет. Всегда будет только мясо и дикая резня из-за еды.
Я вскочил и понесся в соседний переулок. Рыси, зарычав, понеслись за мной. Я бежал, раскидывая в стороны камни и спотыкаясь о бордюры. Сапсан поднял меня и закинул на балкон второго этажа, где в коме лежал Морской Лев. Рыси бежали. Я перепрыгивал с балкона на балкон, с балкона на крышу. Одна из Рысей царапнула меня по спине, но Синица выклевала ей глаз. Синица вернулась с окровавленным клювом и виноватым видом. Ангел вырос в моих глазах и упал в своих.
«Как бы у тебя не стало два Сапсана на плечах» – прошептала Синица.
Рыси неслись по четверо. Когда я сворачивал, Рыси делились на пары и бежали в разные стороны. Они были отличными охотниками, отрезали мне все пути к отступлению.
«Мальчик!» – крикнул Котенок из открытого окна. Я запрыгнул в дом. Я спрятался. Мне больше ничего не грозило, и Сапсан уменьшился до обычных размеров. Синица стирала кровь с клюва.
Моцарт с сочувствием смотрел на меня. «Они никогда не остановятся. Даже если ты убежишь от них, всегда найдется кто-то другой. Конец – он бессрочен, как ни парадоксально. Рано или поздно, акробат падает. И если не во время отрабатывания эквилибристики, то просто замертво», - грустно сказал он. В окно влезла ухмыляющаяся голова Саблезубого. Его острые зубы блестели. Его уши стояли торчком. Он медленно влезал в слишком маленький для него домик.
Сапсан опрокинул стол, и я снова побежал. Котенок храбро шипел. Котенок выпустил когти. Тигр отшвырнул его и бросился за мной. Моцарт всхлипнул и затих.
Кот и Кошка всегда учили Котенка не встревать в драки. Маленький Котенок жил в подвале одного из домов Города. Кот и Кошка играли на пианино в четыре лапы, а когда Котенок чуть подрос, они стали играть в шесть. Пингвины были недовольны, Пингвины не раз выгоняли их и выбрасывали пианино. Но Кот и Кошка находили новый дом и новое пианино. «Когда ты вырастешь, Котенок, ищи себе Кошку», - говорила ему мама – «и никогда, никогда не встревай в чужие проблемы»
Маленький Котенок кивал головой и закрывал глаза, слушая колыбельную.
Дверные проемы были слишком маленькими для Саблезубого, поэтому он просто сносил их своими плечами. Косяки взрывались щепками и обломками камней. Повсюду летали стулья, рубашки и платья. «Мы рушим чьи-то мечты о счастье» – сказала Синица. Но Сапсан был другого мнения. Мы пытались выжить.
Когда разрушили мечты о счастье Котенка, он гулял. Вернувшись домой, он увидел лишь придавленные тела родителей и разбитое пианино. Все клавиши выпали, и кто-то из Собак-спасателей уныло бренчал по голому инструменту. Собаки- спасатели бродили по его дому и рассказывали, что случилось. Котенок не слушал. Котенок смотрел на выпавшие языки родителей. Котенок плакал.
Я, наконец-то нашел дверь наружу. Сапсан проверил, чисто ли за углом, и я
перепрыгнул через бордюр, чтобы завернуть туда. Ветер свистел у меня в ушах, я уставал, я еле волочил ноги, но я все еще ими перебирал.
«Беги домой!» – кричал Сапсан. – «Беги домой!»
Синица пробивала окровавленным клювом толстое стекло Города. Разве можно в этом мире оставаться добрым? Разве можно оставаться добрым в городе, где строят Фабрики Жалости и едят беззащитных? Разве можно быть смиренным там, где миром правит гнев и ярость?
«Бей, бей!» – кричала Синица. И в этот раз они с Сапсаном были согласны во всем.
Если Моцарт больше не играет на пианино, ангелы и демоны больше не играют в войну.
Эндшпиль.
Я выбрался из-под стеклянного купола. Я спасся. Меня больше не было в Городе, но, я боюсь, меня больше совсем не было. Не было того, кто зашел в этот Город. Я изменился. Каждая клеточка моего тела чувствовала это, и каждой клеточке моего тела хотелось кричать.
В этом Городе стало на несколько положительных персонажей меньше. С другой стороны, какую сторону занимал я? Ведь если бы я не пришел, ничего этого бы не было.
Хотя, семью Кроликов я спасти был явно не в силах. Некоторые вещи просто происходят. Происходят потому что по сравнению с размерами Вселенной мы – незначительны. Мы можем делать что угодно, но гравитация рано или поздно сделает свое дело.
Миллионы существ вокруг меня жили и умирали, и повлиять на это мог только всеобщий закон природы, или, если хотите, Выживания.
Я лег на спину, чувствуя колкие пики травы. Я смотрел на облака. Они плыли, принимая причудливые формы, они принимали форму картинок из моей жизни. Я повзрослел, и на моих плечах больше никто не сидел. Я был один.
***
«О чем ты думаешь?» – спросил кто- то меня.
Я повернул голову. Я был несколько удивлен, но не показал своего удивления. Иначе бы я, наверное, обидел Моцарта. Надежда всегда должна жить, когда не остается никого на твоей стороне.
«О чем ты думаешь?» - спросил Моцарт.
«О доме», - почему-то ответил я.
Моцарт опустил глаза. Три свежих широких царапины протянулись от уголка его губ до груди. Они уже не кровоточили, они застыли так же, как грусть внутри его глаз.
«Помнишь, ты проходил мимо Фабрики Жалости? Тот дом, в котором мы жили, снесли, чтобы её построить. Странно, но эта Фабрика еще до постройки стала тем, что причиняет боль», - произнес Котенок. – «Один из Жирафов-чиновников провел целую Охоту, чтобы скормить недовольных таким поворотом событий. А нас это обошло... Мы же хищники»
Моцарт усмехнулся.
Даже хищники иногда становятся жертвами.
Вдруг стеклянные створки Города стали открываться. Огромная форточка открылась на самом верху купола. Маленькие Воробьи радостно вылетали и разлетались в разные стороны. Вороны кружились огромным торнадо справа от форточки.
«Что это?» – спросил я.
«Это эндшпиль, малыш» - сказал Моцарт. – «Если хочешь, спасай свою шкуру, пока не поздно»
***
Я бежал, продираясь через кусты. Огромные ветки деревьев держали меня, трава пыталась запутать ноги и заставить меня упасть. Котенок бежал рядом и все время оборачивался. Несколько раз я падал и больно ударялся о камни коленками, но снова вставал и бежал. Я должен был успеть домой и предупредить, чтобы все бежали, чтобы не смели оглядываться. Чтобы не знали, что я наделал, что я сделал.
Мне было ужасно страшно.
- Жалость, чистая, натуральная, без примесей...
Я кричал за несколько миль до Гнезда.
- Как цинично, у живых отнимут право на равнодушие...
А что останется мертвым? Какая им будет разница? Что бы ни случилось, нужно всегда держаться за последние возможности, Сапсан, ты был неправ. Мы должны жалеть еще при жизни. Жалеть о том, что не успели и изо всех сил стараться доделать, успеть, надышаться, дать надышаться.
- Наверное, мы обречены привыкать к тому, чего не любим...
А если мы любим, как потом от этого отвыкать?
Я видел маленький белый росчерк в небе, который летел над моей головой. Я кричал, но не думал, что меня кто-нибудь слышит. Это невозможно. Нельзя услышать кого-то на таком расстоянии. А маленькая белая полоса обогнала меня и летела в сторону Гнезда.
Моцарт сел и смотрел, не мигая, вдаль. Я плакал и бил кулаком по земле.
- А ведь так они соберут больше, чем миллионы, - сказал Котенок. – Может быть, они всё-таки когда-нибудь повзрослеют?
- Кто? – не понял я.
- Звери, - просто ответил он.
***
Пространство вдали как будто
схлопнулось. Сначала превратилось в сверкающую вспышку, превращающуюся в невыносимо светящийся белый шар, а затем огромным столбом взмыло вверх грязью, пылью, клочьями почвы, щепками, и раскинулось смертоносной кроной на несколько сот метров.
Я ошеломленно смотрел. Я не мог поверить. Это было... красиво. Ужас был красивым. Ужас распадался на радуги сквозь слезинки. Ужас принимал, наконец- то одушевленную форму. У него были глаза, рот, нос, у него было лицо. У него были руки. Но его нельзя было убить. Что Рыси. Что Тигры. Вот чистое, незамутненное зло, которое было создано их руками.
Я на полусогнутых ногах шел к Гнезду.
Если бы осталось хоть что-то, что могло однажды рассказать о тех, кто здесь жил, было бы намного легче. Места, которые мы покидаем – это что-то вроде наших памятников. Наших следов. По ним нас однажды узнают и по ним однажды что-то о нас расскажут.
Здесь ничего не осталось. Ни расчесок. Ни кукол. Ни даже следов. Огромная воронка.
Мои воспоминания – огромная воронка. И радуги, много радуг в глазах, которые выбивал ветер.