Приветствую,пикабушники. Когда то давно читал интереснейший рассказ про врача,который очень долго искал лекарство от рака,много людей умерло в его клинике. Когда нашёл застрелился. Читал в журнале "популярная механика", лет 10 назад. Никто не знает,как назывался рассказ или в каком выпуске было?
Баян,но я за лайками и не гонюсь
_____
Мягко и незаметно пошёл снег. Владимир закрыл глаза, потянулся, уперев руки в руль, и улыбнулся той радости и безмятежности, что стремительно накрывала город вокруг. «Сказка, не иначе!». Как-то очень живо он представил, что дверь его машины открывает и садится на пассажирское сидение Дед Мороз. Посмеивается в бороду и просит ехать на вокзал. Дотуда рукой подать, но едут они долго-долго. Дедушка раздал все подарки и не спешит: рассказывает таксисту свои чудесные истории и напевает давно забытые песни. Конечно водитель не возьмёт с него денег. Настоящий Дед Мороз, расскажи кому... Владимир расплылся в улыбке, и захотелось сделать что-то по-детски правильное. Приклеить бороду, нахлобучить синюю шапку и мчаться к той, с которой мог бы сейчас быть. Еще можно успеть.
"Одиннадцатый, одиннадцатый... ответь..." - голос был мужским, незнакомым. Он появился в молчащем эфире и сразу утонул в треске помех. Владимир открыл глаза и пару секунд непонимающе смотрел на синий экран приёмника. "Наверное, приснилось" - подумал он, потёр руками лицо и посмотрел на время – 11:51. Эфир вдруг заскрежетал с такой силой, что заставил его поморщиться и быстро убавить звук. "Одиннадцатый, приём, почему не отвечаешь?" - теперь голос был слишком тихим, и Владимир снова стал крутить громкость. Юля молчала, молчали другие таксисты. Их голоса он узнал бы. А этого он раньше не слышал, сомнений тут быть не могло.
"Одиннадцатый, ответь, где обещанная машина?" - голос раздался вновь. "Это он что, мне? И с каких пор я стал одиннадцатым, а не 2811?" Владимир растерянно смотрел на синий экран приёмника. "Кто это вообще такой?".
- Кто говорит? Кого вы вызываете? - таксист держал в руках рацию и, нахмурившись, бил пальцем по спирали провода, заставляя её пружинить.
- Одиннадцатый, говорит 103-ий, это ты? Приём! - треск и электрический вой.
- Ну я одиннадцатый...
- Где машина? Приём!
- Какая машина? О чем вы, кто говорит? - Владимира этот странный диалог уже начал раздражать. По ту сторону выругались и это ему уже совсем не понравилось.
- Одиннадцатый, говорит 103-ий, 103-ий, как понял? Приём!
- Да понял я, что 103ий. Что за 103-ий такой? - таксист прокручивал в голове номера машин его коллег и ничего похожего не вспоминал.
- ....я от вокзала... как слы... ём!
- Плохо слышно, очень плохо.
На этом разговор Владимир решил закончить. То ли кто-то шутит, то ли уже успел отметить наступающий. В любом случае
начальство за такое спасибо не скажет. Он щёлкнул переключателем и в динамиках зазвучал голос радиоведущего, усиленно изображавшего эйфорию от приближения боя курантов. "Надо уметь так
врать, дней десять назад ведь записывали". Снег за окном машины стал сильнее: "дворники" справлялись с ним уже с трудом. "Всех ли я поздравил?". Тусклый свет телефона очертил лицо на какие-то пять секунд. "Конечно всех. Отца, маму… а больше некого поздравлять." Стало грустно.
Приёмник защёлкал, как потерявший ход мотор и через секунду закашлялся шипением. Но Владимир не успел протянуть руку и его потормошить.
"Одиннадцатый, это 103-ий, почему молчишь?! Приём!" Таксист в ступоре уставился на синее свечение. "Чушь какая-то...". На улице кто-то закричал "Ур-а!", начали уноситься в небо и рваться петарды. "Вот и Новый год". Мысль была отстранённой и несвязной.
- Кто это? - он услышал свой голос, напряжённый и даже испуганный.
Собеседник, казалось, глубоко вдохнул прежде чем ответить.
- 103-ий... я у тебя слышу взрывы, что у тебя там? Приём.
- Это петарды, Новый год же... - Владимир ничего не понимал и решил просто отвечать.
- Какой к чёрту Новый год?! - в голосе появилось недоумение.
- Две тысячи четырнадцатый...
- Что?! Какие петарды!? Ты вообще в городе?
- Конечно в городе.
Всё ясно - шутник. Должно быть, какой-то новый водитель тоже скучает в эту ночь. Не самые лучшие у него шутки.
- Я ничего не понимаю… - теперь в голосе было нечто большее, чем просто недоумение.
- Я тоже тебя понять не могу, уж поверь.
- Просто скажи мне, где моя помощь?
В этих словах собеседника прозвучала такая горечь и смятение, что Владимир невольно отмёл версию с шутником. Если только он пошел в таксисты после театрального… Снег усилился, и салон машины медленно погружался в тень за его завесой. Повинуясь смутному желанию, Владимир решил продолжить разговор.
- Послушай, объясни мне нормально, чего ты хочешь, я тебя не понимаю.
- Объяснить? ...Ну, смотри, мне обещали помощь уже очень давно, давно, понимаешь? У меня в колонне всё сожжено, очень много раненых, убитые есть. Я не знаю сколько, за машиной лежат, я не могу посмотреть, снайпера работают по нам. У меня на руках буквально один очень тяжёлый и патроны кончаются, мне нечем стрелять скоро будет. Вот, летят вертушки, я хочу, чтобы ты их на меня послал, пусть зайдут, дадут нам выйти, нам срочно надо…
Владимира словно обожгло. Эта боль в голосе, отчаяние и теперь эти слова… он всё понял. Голос продолжал звучать, а таксист вспоминал другой Новый год. 1994. Ему семь лет, он не может удержать себя за праздничным столом: скорей к ёлке, там, обернут в фольгу, лежит подарок. Если бы он не подсмотрел, как мать раскрашивает фольгу красками, то и правда поверил бы, что это настоящая подарочная бумага. Сейчас она гладит его по голове - "потерпи, Володенька, надо же дождаться двенадцати, тогда будем смотреть подарки".
За праздничным столом не хватает только отца. В праздничной суете мама часто смотрит в окно. Провожая её взгляд, мальчик видит его, стоящим на улице, нервно курящим и смотрящим куда-то в небо. Его отец офицер, и вообще-то он не должен быть с ними в эту ночь. Володя знает только, что его часть сейчас где-то далеко, и мама очень плакала, когда месяц назад отец сказал, что уедет. Но он сломал руку, когда катался с сыном на горке и остался дома. Последнюю неделю он почти не говорит, только смотрит новости и курит. Уже бьют куранты, мальчик бежит к столу и долгожданные подарки заставляют его отвлечься. Отец за новогодним столом так и не появится.
-…понимаешь, это не просто так, мы все здесь сдохнем, по мне бьют уже конкретно, с нашей стороны не отвечает никто, я не знаю или все мертвы или тоже уже нечем стрелять. Только что убили доктора, который с нами был. Срочно надо выводить отсюда нас, пусть кто-нибудь поможет…
Голос вырвал Владимира из воспоминаний и наконец, замолчал, ожидая ответа. Таксист машинально поднёс рацию к губам, но понял,
что не может сказать ни слова. Ком подкатил к горлу, и стало сильно давить в груди. Он представил как где-то, на одной из пустых улиц, слыша хлопки петард и салютов, которые он принимает за стрельбу и взрывы, сидит этот его безымянный новый коллега. Ему должно быть около сорока, а может и все пятьдесят. И пусть этого не видно в обычный день, но он очень болен. Должно быть, шум новогодней ночи, треск рации и бог знает, что ещё вернули его в то время, когда он был на войне. И теперь ему кажется, что он где-то около вокзала, разбитого и горящего грозненского вокзала 1994-го года. Вокруг него всё полыхает и умирает его тяжелораненый друг. В его смешанной реальности позывной Владимира превратился в позывной того, кто может помочь. И Владимир решил попробовать это сделать. Надо вывести его. Не из под огня, конечно. Из его кошмара.
- 103-ий, это одиннадцатый, послушай, главное сейчас не паникуй. Мы всё что можем - делаем, чтобы тебя вытащить, рядом с тобой есть десантники, они сейчас к тебе идут. Успокойся и держись, понял меня?
- Одиннадцатый, десантники ко мне не выйдут, я вижу, как их район танками накрывает сейчас плотно. Еще кого-то ты можешь послать ко мне? Техника нужна, техника!
- Будет техника, будет. Тебе надо продержаться и собраться, держись, слышишь? Стотре… так, скажи, как тебя зовут?
Эфир затих, оставив только треск и скрежет. Таксист выругался. "Психоаналитик хренов". Снег за окном машины валил, словно его бросали лопатой. "Дворники" не справлялись, и всё лобовое стекло оказалось под сплошным покровом. В машине теперь была полная темнота. Только светился синий экран приёмника и огонёк сигареты, которую, сам того не заметив, закурил Владимир.
- Одиннадцатый, одиннадцатый, я ранен, больше живых нет…
"Чёрт!". Владимир решил больше не тянуть.
- Послушай меня, послушай. Сейчас 2014 год, ты не в Грозном, ты в Москве, сидишь в своей машине и это не взрывы вокруг, это люди празднуют Новый год и пускают салюты! Приди в себя!
Какое-то время эфир молчал и когда голос появился в нем снова, спокойный, тихий и совершенно отрешенный, Владимиру сначала показалось, что его слова возымели эффект. Но уже через секунду он понял, что это не так.
- Значит… значит десантников не будет и техники тоже. Я понимаю, некому… спасибо тебе за помощь. Я умру.
- Не умрёшь ты, слышишь? Ты не умрёшь! Мы с тобой может, ещё в Сочи съездим, Олимпиада ведь уже скоро совсем! – Владимир нёс полную околесицу, говорил, что первое приходит в голову, лишь бы его собеседник не перестал слушать.
- …Олимпиада? У нас, в 2014?
"Ну вот, кажется получается!" Владимир глубоко вдохнул.
- Да, у нас Олимпиада, вся страна уже года два готовится, уже скоро, ты же тоже это знаешь, сколько разговоров об этом!
- Расскажи мне о ней.
- Рассказать… уже сейчас туда съезжаются спортсмены, журналисты, туристы со всего мира. Я сам в Сочи не был, честно говоря, но говорят, там такую красоту навели, столько отстроили стадионов, гостиниц. А факел олимпийский, представляешь, побывал в космосе, на дне Байкала, по всей стране его пронесли! Теперь наш Сочи – один из лучших курортов!
Почему-то в этот момент Владимир представил, что он действительно говорит с молодым парнем, раненным и умирающим на холодной улице Грозного. Говорит и отвратительно врёт про Олимпиаду. Постыдно молчит про разворованное, про тухнущие факела. Про три теракта, которые уже произошли и дай бог, чтобы больше не было. Чтобы не взорвалось на самой проклятой Олимпиаде. Молчит про то, что снег для горнолыжных склонов мы покупаем у Израиля. Что символом Сочи стали Джамили и Назгули и про то, какие грустные глаза у снежного барса, оказавшегося в такой компании. Владимир
говорил и ненавидел себя.
- Здорово… значит всё-таки осталась страна. Когда война закончится? Мы же победим?
- Ну конечно победим! Войне ещё месяц быть, нас тогда в Новый год прижали конечно, но мы быстро спохватились, и всех бандитов перебили. Ну что ты меня спрашиваешь, сам же всё
это знаешь.
"Ну конечно победим… и не будут бандиты выкладывать в твиттер свои банкеты, не будут рваться бомбы в городах, не будет русских рабов на Кавказе, ты не зря умер, солдат!" Владимир никогда не чувствовал себя хуже, чем сейчас.
В голосе появилась решительность и ещё какая-то злоба. Было слышно, что человеку по ту сторону снега тяжело говорить, он как будто собрал последние силы.
- А тех… тех, кто нас сюда как толпу послал, на смерть, их накажут? Они заплатят за всё это? Ты красиво мне всё рассказал, спасибо тебе, только ещё вот это хочу услышать. Что с этими гадами будет?
- …накажут, накажут Андрюх, вычистят всех, а на их место хорошие, толковые офицеры придут.
"Придут, да… живой Буданов – генерал, живой Рохлин – министр Обороны. Да что там министр обороны! Президент!" Владимир затянулся сигаретой и обжёг пальцы.
- Хорошо… Я вижу, они выходят, сейчас сюда пойдут, мне им ответить нечем уже. Спасибо тебе, одиннадцатый. Прощай.
Таксист выругался. "Не помогло!"
- Андрей, Андрей, говори со мной, не пропадай, слышишь меня?! Андрей?!
"Дворники" словно очнулись и противно заскрипели по стеклу под толстым слоем снега. Щёлкнула рация и в эфире появился голос Юли.
- А вот и первый вызов в новом году! От Героев Панфиловцев до Сокола. Кто берёт?
- Юля, кто сейчас со мной говорил в эфире?!
- Никто не говорил, я тебя вызвала один раз, но ты молчал, решила, что занят или отмечаешь… А с кем ты мог говорить?
Владимир сидел в темноте, слушал скрип "дворников" и шорох снега. Вокруг машины ходили весёлые, празднующие люди. В эфир вернулась обычная Юлина болтовня и поздравляющие друг друга с Новым годом таксисты. Владимир курил. Он взял в руки телефон и набрал номер отца.
- Алё, Вов, с Новым годом, я уж решил, не позвонишь, мол, заранее поздравил и хватит.
- Да, пап, видишь – звоню. И тебя тоже с праздником. Пап, скажи мне, в твоей бригаде, в 1994-м году, в Грозном была колонна около вокзала, в которой все погибли, там еще рядом десантники под обстрелом должны были быть?
По голосу было слышно, что отец нахмурился и напрягся.
- Погоди… да, была такая. Зачем ты спрашиваешь?
- Кто на связи был у них, ты может его знал? Как его звали?
- Конечно знал. Только мои сослуживцы говорили, что на связи их почти не было. Появились, а потом исчезли из эфира и не отвечали. Хотя бой вели ещё долго. Старший лейтенант у них был на связи один. Никифоров Андрей его звали. С чего у тебя вообще такие вопросы?
- …потом расскажу, пап. С Новым годом.
Владимир, тяжело ступив в свежий сугроб, выбрался из машины и умылся снегом. Он словно оказался в другом мире. Всюду был свет, радость, улыбки и крики "Ур-а!". Мимо шёл мужчина, усадив себе на шею ребенка лет трёх-четырёх. Малыш держал в руках, видимо только что полученный подарок – олимпийского барса с грустными синими глазами.
Да, я не служил и не воевал.
Но вот как-то так получилось, что мужики с "Окопки" меня приняли за своего.
Да я обычный, гражданский с Ташкентского фронта, но вот за своего и все тут. И ведь не только в интернетах, я ж и у Лешки Сквера дома ночевал и с Владом Исмагиловым курили вдоль ночной Москвы, и полковник Осипенко наливал мне в стакан.
Это...
Это люди, живущие по ту сторону реальности. Они незаметны в толпе возле метро, они курят на лавках и пьют ту же воду. Они работают там же.
У них другой взгляд.
Я помню этот взгляд.
Впервые этот взгляд я увидел в 1989году.
Мне было 15 лет. Я закончил 9 класс. А может это был 1988 и класс 8, я уже и не помню... Но это было.
У нас были военные сборы.
В тот день я зарезал человека.
Ну почти зарезал, если бы не лейтенант.
Впрочем, все по порядку.
Девятый класс. Мы в самом соку полового созревания - прыщи, редкая волосня по бороде, ухи лопастями. И впервые в жизни одетая форма. В нашей - ДЕВЯТОЙ! - школе формой была афганка и голубой берет. Ремень. На ремне подсумки, за спиной ППШ. Вещмешок, в котором мыльно-рыльные и носки. И кирзачи. А лейтенант на пункте сбора такой добрый-добрый. А пункт сбора - та же школа. В этой же школе мы вчера сдавали экзамены. Математику, там, историю всякую.
И девки.
Девки чота ржут, а мы такие гордые, на сборы поехали.
20 км от города. "Скотовоз" чихнул:
- Ребята, выходим!
Цепляясь касками за поручни весело выскакиваем, горланя: Привет Родина!
Пятнадцать-шестнадцать: чистый оптимизм! А вятский июнь: одуванчики еще желтые, но уже белые. И хохот: открой рот? Фух! Тьфу,тьфу! - отплевывается кто-то. Только через тридцать лет я узнаю, что вятский июнь это одесский апрель... А пока мы идем.
У ППШ не диски, а плоские магазины. По спине бьют не особо. Но идти еще далеко, двадцать километров.
Наша база - деревня Петрово. Или Петряево? Не помню. Помню, что дома еще стоят, мы в этих домах, там койки двумя ярусами. Толчок деревенский - очко одна штука. И мухи. Одна школа - один дом. Нет, уже не так. Один взвод - один дом.
Лейтенанта ни разу не ебет, что мы из вечно враждующей параллели. Ашники против Бешников. Одной кровати не хватает. Мы вцепляемся в кровь за эту кровать. Лейтенант стоит, курит, молча смотрит на дележку кроватей.
Проигравший? Наряд на чистку очка.
Только через пять дней до нас дошло - чтобы не драить, надо улечься на одну кровать вдвоем. Улеглись. А на ночь набросали шинели на пол. Лейтенант кивнул и... И ушел, потому как в этот день... Впрочем, все по порядку.
Школ было немного. Наша - девятая - седьмая, четырнадцатая, десятая. Это все были городские. И сборная с сельских школ. И отдельный вахрушевский взвод. Всего шесть взводов, считай рота. Не заморачивайтесь по поводу расчета. Так было на утреннем разводе: седьмая! девятая! десятая! четырнадцатая! село! вахруши!
Голоса пацанов рвали пятичасовой утренний холодный воздух:
-ЙААА!
Наш комвзвода лейтенант. У семерки - подполковник. С Вахрушей - рядовой.
Это сборы, это не армия.
Пятый день... До пятого дня надо было дожить. До пятого дня было.
Было да, до пятого дня.
В первую же ночь нас подняли по тревоге.
А лейтенант зашел и начал орать, свистеть, ебашить сапогами по койкам. А нам так прикольно: Зарница! Хихикаем, но выбегаем. Кто просто босой. а кто босой в сапогах.
И марш-бросок. Нет, еще не в полной... Как выскочили так и побежали.
Ебать сколько мозолей было, кровавых... Сапоги-то дубовые. Вернулись к утру, только легли...
РРРОТА ПОДЪЕМ!
Блять, навсегда запомню этот рык.
Ноги в кровь, стоишь кривой, удар под ремень:
- БЛЯХАНЕНАЧИЩЕНАПОДВОРОТНИЧОКГРЯЗНЫЙ!
И вот хоть усрись, но через полчаса должно быть все в норме. А, и еще койка же!
А мы же домашние мальчики...
Какой пиздюль я получил от лейтенанта под ребро за портянку... Головой не помню, а руки помнят до сих пор: как надо.
Мы чистили деревенское очко зубными щетками. Каждый, кто потом промазывал и не убирал, получал пиздюль уже от нас. Мы бежали марш-бросок в ОЗК и противогазах и пели:
Зеленый цвет у наших трав некошеных,
И у лесов, шумящих сотни лет.
Солдат молоденький, в пилотке новенькой,
У гимнастерки тот же цвет.
Прям в противогаз ее орешь.
Если кто-то упал: возвращаемся и...
И снова десять километров. И тащишь на себе товарища, а потом он тебя на себе...
Зеленый цвет...
В тот день мы не завтракали. Подъем был в четыре: должны были к завтраку вернуться. В тот день мы не обедали: на обед мы опоздали. В тот день мы не ужинали: не смогли. Единственное, что я смог в тот день сожрать - это пот, вылившийся на ладонь из снятого противогаза. Я им сухпаек запил.
Больше всего мы боялись двух вещей. Именно вещей.
Одна вещь была наш лейтенант. Эта вещь была предсказуема. Где лейтенант - там пиздец. Вторая вещь - диверсанты.
Еще с первого дня нас предупредили: ваши старшие товарищи из десятого класса играют роль диверсантов. Их задача: снять флаг с флагштока. Та школа, в чей караул будет снят флаг, получает "неуд" и автоматически остается на второй год.
На четвертый день наш девятый взвод вышел на караул. Мне, вначале, повезло. Я был часовым у штаба.
Ночь. Темно. Открывается дверь. Оттуда табачный перегар.
Рука на плечо:
- Что, Леха, тяжело быть военным?
На груди лейтенанта "Красная Звезда".
А мне ссыкотно, очко-то никак драить не хочется...
- НИКАКНЕТТАЩСТАРЛЕЙНАН!
С испугу прибавил звание.
Комвзвода усмехнулся и ушел допивать самогон.
Сменили. Меня. Потом я. Стою уже утром. Подкатывают машины. Вроде как "Волга" и пара "Уазиков". За спиной храпят. Ладно, разводящий рядом... А за спиной АК. Не поверите, настоящий. Только патроны холостые. А на поясе штык-нож. И мы, пацаны, всю ночь возле штаба и флагштока с этим. Диверсы же! А тут машины. И командиры спят.
Двери открываются. Оттуда выходят...
Моя мама вышла. Она тогда была вторым секретарем Слободского ГК КПСС. А приехал весь состав городского начальства. Военком. первый секретарь, начальник горотдела милиции... Все.
Мама ко мне:
- Сыночек!
Я ж на посту! Это вот я сколько-то там дней назад сыночком был. А сейчас часовой!
А она обниматься и с пирожками. И мне по уставу...
Ну срывать АК надо, орать и огонь открывать... По маме????
А в этот момент я лейтената боялся больше, чем мамы. И тут меня спас первый секретарь горкома. Он маму с пирожками отодвинул и на меня:
- Я первый секретарь горкома партии Кощеев! - и в грудь меня толкает.
Да мне хоть Бармалеев, честно говоря, я лейтенанта боюсь уже больше.
Разводящий рядом стоит и ссыт сказать по Уставу.
- Мама, - шепчу, - отойди!
Снимаю АК и херачу в воздух холостым. И ору еще:
- Нападение на караул! Тревога!
Разводящий из ракетницы - еблысь! - в крышу!
Бля, аут, ор, голожопые школьники с автоматами наперевес, весь горком мордами в землю, маму я в сторону оттер, пирожки быстрее хаваю в одно рыло, офицеры выскакивают, я за штык-нож и в грудь первому секретарю ГК КПСС...
Лейтенант вовремя отбил мою руку.
Когда проверка уехала, мне объявили перед строем благодарность, а мудакам, что стояли на шлагбауме...
В общем, бегал наш взвод пол-ночи в ОЗК и противогазах, не взирая на мою благодарность. Не, меня-т от марш-броска освободили. Да что, я? Хуже всех, что ли?
На тактику пригнали трактор из колхоза. Дали трактористу водки- где взяли командиры, не знаю, сухой закон же - и он поехал по нам кататься.
Ну да, копали окопы, по нам тракторист ездил. А мы ему в тыл болванками гранат...
Я обоссался под гусеничным трактором. Высохло пятно быстро, никто не заметил. Вечером галифе стирал весь взвод, не я один.
И. сука, какое же горячее масло на всех нас капало... Шрамы на левой руке до сих пор видны. Я ей лицо прикрывал.
Потом мы стреляли по мишеням: три одиночных, три коротких. Девятому взводу опять повезло, мы сидели на сборе гильз, когда все закончили...
Нам дали по рожку. И, блять, это было весело! Но за все надо платить - остальные уехали машинами "Урал", а мы своим ходом, строевой...
- ЗЕЛЕНЫЙ ЦВЕТ!
И мы уже шли! Не ползли, не стонали!
Мы - шли, выбивая пыль из-под сапог!
- У НАШИХ ТРАВ НЕКОШЕНЫХ!
- РАЗ-ДВА!
Сосны дрожжали!
- И У ЛЕСОВ ШУМЯЩИХ СОТНИ ЛЕТ!
И такой хрустящий удар сапогов:
- ФХРР! ФХРР!
- СОЛДАТ МОЛОДЕНЬКИЙ
Да какие мы были солдаты?
Так, пацаны пятнадцати-шестнадцати лет, с учебными ППШ или АК, с деревянными гранатами в подсумках, настоящими противогазами в сумке...
- В ПИЛОТКЕ НОВЕНЬКОЙ!
Да, и голубые у нас были береты, зачем-то. Зачем? А других в школе не было.
Вернулись мы с нашей базы пешком: какие-то двадцать километров от города? Херня! - и через мост идем, а тут лейтенант нам: Вольно! Вразнобой!
А мы и команды такой не знали...
Оказалось, что по мосту в ногу идти нельзя. Резонанс.
На перекрестке улицы Грина и улицы Советской нас...
Нас распустили...
И это было очень, очень внезапное чувство потери, растерянности и одиночества.
Рядом были только что твои боевые товарищи, и их больше нет, это просто пацаны-"ашники" с того двора... Да какие пацаны? Все куда-то исчезли, больше нет никого. Толик, я и Димка Зянчурин. Стоим, а нам идти вперед, от стадиона "Труд", по улице Грина. Тольке свернуть на Красноармейской, Димке на Полевой, а у меня дом напротив сорок шестого магазина. Ну это рядом С ТУСМом, там еще нефтебаза, но это вам не понять, мы до сборов бились там, за гаражами, с пацанами с седьмой...
А форма белая-белая от соли. И "ППШ" такой тяжелый, и синяк от него под лопатками, а на бедре тоже синяк, но уже от лопатки саперной, и берет так небрежно на бровь...
И девки уже не ржут. Они уже смотрят:
"Мальчики! Вы вернулись!"
А мы такие гордые, расходимся мимо девок, приходим домой, снимаем...
И именно в этот момент, о котором ты мечтал все эти три недели, ты вдруг понимаешь:
Снимая гимнастерку, ты снимаешь душу.
И диверсантов так и не было. Это было так, пугало, для новобранцев.
Спасибо тебе, товарищ лейтенант Олег Николаевич, научивший меня тогда играть на гитаре. У гимнастерки тот же цвет.
Алексей Ивакин
