RYGGG

Со мной в эти дни всё как-то неровно. То я бодрый, весёлый, ем и даже делаю вид, что жизнь налаживается. То вдруг снова становится тяжело, и я лежу без сил, как будто меня выключили. Вот и сегодня: сначала было плохо, потом ещё хуже, потом снова что-то непонятное.

После очередного укола я, кажется, немного обиделся. Не мурчал, не лез гладиться, куриный фарш ел совсем чуть-чуть. Я не хотел никого пугать, просто сил было мало, а настроение — ещё хуже. А утром меня вообще вырвало, и стало ясно: тут не до капризов, надо снова разбираться, что со мной происходит.

Поехали на УЗИ. Процедура вышла длинная, как кошачий понедельник. Но рядом была добрая помощница врача — она говорила со мной тихо, мягко, и я почти не нервничал. Когда с котом разговаривают не как с мешком шерсти, а как с живым существом, это многое меняет. Я лежал спокойно и терпел, хотя внутри, конечно, всё равно хотелось поскорее сбежать.

Потом люди вернулись с результатами и выглядели невесело. Сказали, что никаких совсем уж страшных болячек не нашли, но органы у меня выглядят не лучшим образом. Словом, хороших новостей мало. Я не всё понимаю в этих человеческих бумагах и снимках, но по тону голоса слышу главное: лечение нужно продолжать, и просто так это не закончится.

Пришлось даже кормить меня из шприца. Не мой любимый способ обеда, но спорить я уже не стал. Если еда так приходит в меня — значит, пусть приходит. У кошки, когда плохо, гордость уходит второй на очереди после аппетита.

Но потом случилось и хорошее. Утром я так проголодался, что сам достал пакетик с едой, выдавливал из него паштет лапкой и ел его сам. Сам! Без шприца, без уговоров, без спектакля. Это было почти как победа. Маленькая, но настоящая. Значит, я не совсем развалился, а просто временами очень устаю.

А вечером я вообще устроил вам представление. Пока ехали на укол, я пропал из переноски. Не потому что захотел сбежать навсегда, а потому что в машине вдруг очень вкусно запахло сосисками из хот-дога. Я перелез назад, нашёл пакет и решил, что человеческий ужин — это уже часть моего выздоровления. Надкусил сразу обе сосиски, чтобы не терять времени. Ругать меня не стали. И правильно: если кот ест, значит, он ещё на этой стороне жизни.

Так что пока всё непросто. Но я ем, я иногда сам, иногда с вашей помощью, я ещё хулиганю, я ещё нахожу запах сосисок быстрее, чем проблемы находят меня. Лечение продолжается, прогнозы не самые весёлые, но я всё ещё здесь. А значит, у этой истории ещё есть следующие страницы.

Лечение ещё не кончилось, но теперь оно не кажется таким мрачным, как в самом начале. Часть уколов уже позади, часть — всё ещё впереди. Я к ним даже привык. В домашних условиях я уже не такой послушный: хулиганю, вырываюсь, ношусь, как будто мне не семь лет, а четыре месяца. Но в лечебнице я снова вспоминаю, что больница — это не место для циркового номера, и терплю, как учёный кот.

По дороге туда — другое дело. Я уже не просто сидячий груз в переноске, а почти домашний пассажир. Ласкаюсь, мурчу, иногда в знак особого доверия ложусь в переноске кверху брюхом, чтобы человеку удобнее было чесать мне живот. Это не предательство улицы, это просто моя новая дипломатия: раз уже меня взяли в плен, пусть поймают и моё сердце.

Аппетит у меня теперь отменный. Влажный корм — это не просто еда, а целое событие. Дают минимум четыре раза в день, и я не протестую. Но есть один секрет: я — куроед. Когда в воздухе пахнет курицей, я, кажется, перестаю быть котом и превращаюсь в чистый инстинкт. Чуть заметил запах — и уже мчу к миске, буквально показывая “фокус с исчезновением курицы”. Никакой корм не вызывал у меня такой скорости.

А вот с улицей у нас сейчас напряжённые отношения. Она там, ждёт. Друг Серый кот приходит, мяучит, бродит по знакомым тропинкам, а я сижу в карантине, как в тёплом, но слишком уютном заключении. Я не перестаю пытаться выскочить в дверь, даже когда понимаю, что пока это запрещено. Скучно, да. Но я уже умею переждать тоску, я знаю, что лечусь не просто так.

Сейчас я худеть не собираюсь, а набирать вес и силы — да. Я веду себя почти как домашний, но внутри всё ещё остаюсь тем самым Рыжим, что живёт в огороде, в сарае, в снегу и под солнцем. Только теперь я просто немного умнее, чуть покорнее и с гораздо лучше наполненным животом. Хорошее сочетание. И пока я могу ездить в лечебницу, терпеть уколы, просить ласку и воровать курицу, могу считать себя почти здоровым. А дальше — уже лето, улица и новые шутки. Я готов

Сегодня мне долго объясняли что-то серьёзное и судя по всему - плохое. Про бумажки, про кровь, про то, что мир иногда умеет пугать словами сильнее, чем руками. Я сидел у человека на коленях и слушал — уже не как дикий кот, а как тот, кто привык, что с ним разговаривают по-человечески. Мурчал. Да, я теперь это делаю. Неловко признавать, но когда меня гладят и говорят тихо, внутри становится не так тесно. А вот человек выглядел сильно расстроенным, и походу даже не из-за больших трат на меня, а больше из-за необратимости тяжёлых болезней таких бездомных котов как Я.

А потом началась суета. Съездили ещё куда-то, потом ещё. В одной лечебнице сказали одно, в другой — другое. В итоге меня немного успокоили: да, я не герой сказки, но переливание крови всё-таки не нужно. Это уже хорошая новость, даже если остальное пока звучит тяжеловато.

Лечение снова поменяли. Уколов стало больше. Один был совсем большой — такой, что я сразу понял: шутки кончились. Но я терпел. Даже когда мои когти нечаянно нашли дорогу в вашу человеческую ногу. Не специально. Просто иногда тело помнит, что оно всё-таки кот. И всё же я выдержал, не устроил побег, не превратил процедуру в битву. Наверное, потому что уже не так страшно. Или потому что устал. А может, и то и другое.

После этого был обед, и вот это уже по-настоящему заслуживает отдельной строчки. Дорогой лечебный корм, но вкусный. Сначала дали половину — я съел так, будто это не еда, а маленькое доказательство, что я ещё держусь. Потом вторую половину — и она тоже исчезла без следа. Аппетит у меня похоже вернулся прежний и не сдаётся даже тогда, когда анализы хреновые.

И вообще, я сейчас другой. Не тот кот, что всё время лежит и ждёт, пока день последний пройдёт. Я хожу по карантинной комнате, смотрю в окна, проверяю, где что стоит, и даже проситься на улицу начал. Иногда пытаюсь сбежать — не из злобы, а потому что во мне снова проснулась привычка быть свободным. Это хороший знак. Значит, силы возвращаются.

А ещё я становлюсь почти домашним. Почти — это пока самое верное слово. Но если я уже могу мурчать, просить еду и бодро ходить по комнате виляя хвостом вместо того, чтобы просто лежать безмолвной тенью, значит, всё ещё можно повернуть в лучшую сторону. И я, пожалуй, постараюсь.

Я иду на поправку, твёрдо и чётко! А вы ждите новых записок, если кому-то это интересно.

Я пришёл тогда совсем слабый. Даже мяукнул не как обычно, а будто издалека — тихо, еле слышно. Потом просто лёг в тени и решил, что на сегодня с меня хватит. Ни пить, ни есть сил не было. И, наверное, именно поэтому вы вдруг подошли ближе, чем обычно. Я не стал спорить. Иногда у кота есть выбор, а иногда — только усталость.

Меня аккуратно погрузили в переноску, потом в машину. Я висел на руках, как тряпочка, и, честно говоря, даже на нервную возню не было энергии. По дороге куда-то Вы открыли переноску, гладили меня и разговаривали тихо-тихо. Это было странно, но хорошо. Когда сил мало, даже обычный голос звучит как что-то очень важное.

В лечебнице я был впервые, здесь всё было неуютно, но терпимо. Я, кажется, даже не успел толком возмутиться, как меня уже измеряли, укололи, проверили. Мерить температуру под хвостом, конечно, удовольствие сомнительное, но и на это у меня не хватило злости. Четыре укола — это уже почти издевательство, а не просто процедура. Я выдержал. Не горжусь, но и не стыжусь.

Говорят, подозревают какую-то кошачью болячку - калицивироз, - потому что у меня нет прививок...Я в этих названиях не разбираюсь, я больше по холоду, еде и убежищам. Главное для меня сейчас — не диагноз, а то, что лечение есть и меня не бросили. Значит, меня ещё не списали. Это уже неплохо. Хотя я слышу, что вы очень расстраиваетесь из-за цен на лечение...

Теперь я снова живу на терраске. Сначала спрятался за обувницей, потому что там привычнее, потом выбрал подоконник — место повыше, чтобы смотреть на мир и делать вид, что всё под контролем. И да, я даже давался погладить. Ненадолго, осторожно, без лишнего доверия. Но давался. Это тоже что-то значит.

После уколов мне вроде стало чуть легче. Пока я всё ещё слабый и не очень хочу есть, но уже не совсем пустой внутри. А это, как ни крути, хороший знак. Я снова в лечении, снова под крышой, снова не один. И, кажется, это тот случай, когда запертость — не совсем беда, если рядом остаётся тепло и тихий голос.