Makary

Утконос был небольшой, с грязновато-бурой шерстью, на которой засохли комки грязи. Он лежал в невысокой траве, слабо шевелил хвостом и в общем казался несчастным. У плеча на правой лапке были видны следы засохшей крови, на шерсти был неестественный темноватый блеск. Завидев меня, утконос даже не попытался удрать. Тогда меня это и насторожило - до того все животные, к которым я приближался на два шага, от меня удирали. Исключение составлял только тот кенгуру, на которого я по рассеянности повесил свою шляпу, в которой он затем и ускакал от меня на добрый километр. Но это - отступление. Вернемся к утконосу. Зверька мне пришлось взять в руки, чтобы как следует осмотреть - сначала само собой, пришлось провести диагностику. Я погладил зверька, и он отозвался слабым писком, но шпору не выпустил. Это обнадежило - его, может, пришлось бы оперировать или как минимум подвергать весьма неприятной процедуре чистки, а нарываться на довольно сильный яд этих добродушно выглядящих зверьков мне хотелось меньше всего. Словом, после некоторого времени, проведенного за поглаживанием, мне удалось взять зверька на руки. Судя по его состоянию, день - может, два - он ел мало. Правая лапка болела, но двигалась.

Одним словом, я его почистил. Почистить шерсть, обработать едва зажившую ранку - так я и не понял, откуда она у него, но дробинок внутри вроде не было - и при этом не испугать зверька, славившегося своей впечатлительностью и легкой возбудимостью - задача не из простых. Подобрать обеззараживающее средство, которое бы помогло и не повредило зверю, тоже было трудновато. Но потом мне пришлось сделать кое-что еще сложнее. Утконоса я нашел возле пруда, который был уже порядком загажен. Тут тебе и пластик, и металлическая проволока, и какие-то куски не пойми чего. Мало того - какая-то зараза еще и разлила туда не то керосин, не то еще какую масляную гадость - зверьё, обитавшее в водоёме, если и могло теперь найти нормальную еду, то лишь чудом. Словом, утконоса мне предстояло аккуратно перенести в новое место, в более чистый водоем, и надеяться что его сердце выдержит и новое место он освоит без особых трудностей. Новый руд-то я к тому времени уже заприметил - помогла погоня за кенгуру в моей шляпе, и был он почище чем тот, в котором зверьку приходилось искать еду, и на поверхности редко появлялось что-то страшнее ряски. Насекомых там наверняка тоже хватало, и клювастому млекопитающему не пришлось бы голодать.

Перенести я его перенес - нужно отдать должное храбрости зверька. В собственный пруд я его выпускать побоялся, так и протащил с собой добрых полтора километра. За все это время он только раз или два дернулся так, что я его едва не выронил - но в остальное время вёл себя тише тихого. На воду он отреагировал неплохо, и нырнул тотчас же; через минуту я заметил его полоскающим в клюве какую-то мелкую водоросль.

Два дня спустя я вернулся к новому пруду - уже под вечер. Честно сказать, сразу я не подумал, что на новом месте уже могут быть свои жильцы, которых я сначала не заприметил, и от беспокойства я в первую ночь едва заснул. Но что было делать, зверька-то всё равно нужно было куда-то перенести, а заявиться с ним в город - значило сойти за браконьера. Хорошо, что хоть с кенгуру такой истории не вышло, местные мне потом сказали, что часто видят туристов, носящихся за долголапыми скакунами, а если дела идут похуже - удирающими от них...

В общем, весь вечер я только и смотрел на воду и ждал, не покажется ли знакомый клюв. Ну, знакомый не знакомый, а утконос-таки показался. Похоже, ему там понравилось, да и я ему запомнился не с самой плохой стороны; во всяком случае, ко мне он таки подплыл, и травинку, опущенную в воду в моих руках, взял. С каким облегчением я на него тогда посмотрел - словами не передашь, если только вы сами такого не испытывали. А уходя я только о том и думал, как повезло мне, что я все-таки встретил утконоса.

В рассоле, заключенном в небольшой стеклянной банке, плавали огурцы. Они были в ней еще с прошлой осени и успели порядком просолиться, будучи во всех остальных отношениях абсолютно неприметными зелеными огурцами. Да и сама банка ничем особенным не выделялась – на ней не было ни яркой, обещающей море гастрономических удовольствий этикетки, ни приобщающего владельца банки к элите ценника, ни даже какого-то дефекта стекла. Банку венчала жестяная закатная крышка, слегка желтоватая, надежно заключающая содержимое в сосуде. Все это было бы не важно для дальнейшего повествования, но на этот раз банку выгодно выделяла именно ее обычность. Дело было в том, что она стояла на полке среди всякого рода вычурной посуды, содержащей огурцы, которые казались если не такими же вычурными, то, по меньшей мере, весьма породистыми с виду. Их было много, этих разных, таких замысловатых по форме и внешнему оформлению стеклянных банок; такое многообразие в наше время можно увидеть разве что среди бутылок вина. Продолговатые, овальные, закрученные спиралью, пузатые, с нанесенными на них узорами, пейзажами и даже одним не слишком удачным натюрмортом, они стояли на полках, вытянувшись в целый ряд в несколько метров длиной. Они пестрели этикетками и стыдливо прикрывали ценники, обещали ублажить изысканнейший вкус, обладали разительной запоминаемостью, но крайне цинично прятали срок годности. Заметить среди них обычную банку, найти ее, было бы даже не чудом, а чем-то настолько неожиданным, что почти всякий прошел бы взором мимо нее, не захотев поверить в возможность такого события.

Но банку, эту простую и незамысловатую банку солёных огурцов, кто-то заметил. Кто-то не посмотрел на отсутствие декораций и лоска, на несуществующий ценник и отсутствие скидочной маркировки. Кто-то один протянул руку и вырвал ее из ряда, сообщавшего ей столь многозначительный контекст. Возможно, этот некто просто хотел соленых огурцов, не желая мириться с иллюзией наличия в банках чего-то большего.

Торговый ряд с соленым огурцами осиротел. Ничто больше не подчеркивало помпезность пузатых банок с солеными огурцами и лощеную элегантность их вытянутых веретенообразных соседей, и глаз покупателя уже не притягивал так сильно незамысловатый и несколько неудачный натюрморт. Все эти стеклянные банки были до того разными и до того старались произвести впечатление своей формой, что можно было забыть об огурцах, и наслаждаться только их вместилищем; все они были оттого немножко одинаковыми, и каждый находил себе банку по вкусу. Но люди подходили к торговому ряду все неохотнее, и все чаще иной покупатель стоял и долго смотрел на завитую спиралью банку огурцов, только чтобы, окинув взглядом весь ряд солений, пройти дальше, к другим прилавкам, а затем на кассу. Ведь при таком многообразии форм какое значение может иметь содержимое?

Затем были маркетинговые исследования, были увольнения и потери продаж, и были смелые эксперименты с упаковками. Были соленые огурцы в пластиковых контейнерах, в индивидуальных одноразовых упаковках, в горшочках и даже в виде порошка. Ничто из этого не принесло ни радости людям, ни дохода предприятиям. Люди хотели соленых огурцов, но за упаковками будто не видели их в упор.

Только спустя несколько лет один гениальный предприниматель, у которого не было денег даже на то, чтобы сдать одежду в химчистку, выставил на свой прилавок несколько найденных на антресоли простых стеклянных банок, в которых плавали недавно засоленные огурцы. В том же году он купил себе квартиру в столице.

Простая, незатейливая, прозрачная во всех смыслах стеклянная банка свершила невозможное – полностью передала весь смысл того, что она содержит.