Laellin

Алексей Николаевич увидел его на выставке опунций, куда забрел от нечего делать в перерыве между двумя скучнейшими семинарами. Увидел и застыл в изумлении.

Прямой, высокий, совершенно седой. Длинные белоснежные пряди волнисты, как наметенные ветром снежные барханы. Арцыбашев завороженно потянул к ним руку.

- Мущщина, читать умеем? - гнусаво спросили из-за прилавка. - Не трогать!

- Простите! - испугался Алексей Николаевич.

- Сами же уколетесь! А нас ругать будете!

- Я не... А что это?

Продавщица внимательно поглядела на аккуратного, застегнутого на все пуговицы Арцыбашева, схватившегося за дужку очков, и смягчилась.

- Цефалоцереус, - выговорила по слогам. - Взрослый уже.

Что кактус взрослый, Алексей Николаевич понял и сам. Не просто взрослый, а умудренный опытом, много повидавший и осмысливший. Такая седина могла быть у чародея или пророка.

Еще никогда прежде ни одно растение не производило на него такого впечатления. Казалось, кактус отрешенно созерцает творящуюся вокруг суету, не вовлекаясь, но внутренне все же несколько печалясь о своей участи. Разве здесь должен он быть, среди унылых агав и тычущих пальцами людей?

- Я его... приобрету. - В последний момент Арцыбашев проглотил пошлое "куплю". - Сколько с меня?


Дома Алексей Николаевич с трепетом в душе водрузил кактус на самое почетное место - на комод. Слева на комоде стояла фотография покойной матери, справа - блюдце с хохломской росписью, одно из двух, преподнесенных Арцыбашеву на двадцать третье февраля женщинами их отдела. Арцыбашев прижимал блюдцем квитанции.

Кактус высился строго и одиноко, как на горной вершине сосна. Арцыбашев встрепенулся и передвинул блюдце подальше. Подумал - и вовсе убрал в шкаф. Разухабистая хохлома не могла соседствовать с его величественным приобретением.

Он походил возле комода, то и дело поглядывая на кактус. Несколько раз повторил вслух: "Цефалоцереус. Цефало-цереус!"... Звучало почти как "трицератопс": пугающе и веско.

"Поливать-то! - вздрогнул Арцыбашев. - Про поливать не спросил!" Он отыскал в сети три статьи о цефалоцереусах, изучил их внимательнейшим образом и слегка успокоился. Поливать нужно было редко и понемногу.

Перед сном Алексей Николаевич подошел к кактусу и долго смотрел на него, сцепив ладони в замок и опираясь на них подбородком. Сквозняк из форточки шевелил мягкие седые пряди цефалоцереуса. Из-под них проглядывали иголки со стальным отливом.

"Невероятный", - думал Арцыбашев, переминаясь с одной босой ноги на другую в своей пустой квартире.

Он всегда ощущал квартиру как пустую. Даже когда находился в ней сам. Одно время, когда Арцыбашев еще пытался что-то изменить, он заводил разнообразных живых существ. По заверениям окружающих, разнообразные живые существа должны были помочь избавиться от пустоты.

Но не сложилось. Аквариумные рыбки передохли одна за другой. Подобранная на улице кошка ушла к соседке через балкон и сказала, что не вернется, и не просите, принудительное одиночество не для нее. Тогда Арцыбашев принес с Птички щенка, толстолапого и толстопопого, и даже приобрел для него миску и лежанку. Но щенок выл целыми днями и тревожил соседей. "Послушай, брат, - говорил ему по вечерам усталый Арцыбашев, - я ведь тоже, может, хочу выть, но держусь. И ты держись".

Какое там! Словно представив, что и ему предстоит прожить жизнь, подобную арцыбашевской, щенок рыдал с каждым днем все тоскливее. В конце концов соседи вызвали участкового. Участковый пришел один, а ушел - несколько неожиданно для всех, включая себя - с щенком под мышкой. Щенок сучил задними лапами и предвкушающе бил хвостом: участковый успел обмолвиться, что у него трое детей.

Закрыв за ними дверь, Арцыбашев сел на пол возле миски и погрузил руку в остатки щенячьего корма. Он долго сидел, перебирая клеклые кусочки и пытаясь представить, что на берегу моря играет влажными камешками, но ни черта у него не представлялось, и в конце концов, назвав себя идиотом, Алексей Николаевич пошел спать. Во сне он видел, что у него завелась стая ласточек и строит дом, который пахнет свежим ремонтом, а где-то на берегу моря бегают дети, из которых один, некрасивый мальчишка с белесыми бровями, все время оборачивается к нему.

Проснувшись утром, Арцыбашев первым делом побежал смотреть кактус. Тот стоял, выпрямившись, седой и строгий, но Алексею Николаевичу показалось, что сегодня он выглядит не таким неприступным, как накануне.

- День нынче хороший, - неопределенно поведал ему Арцыбашев. - Солнечный!

Кактус не возражал. Осмелев, Алексей Николаевич прикоснулся к пушистой макушке. Мягко! Мягко и тепло.

Арцыбашев попытался погладить кактус по голове, и тот предупреждающе кольнул иголками: попрошу без фамильярности, дождитесь брудершафта, голубчик. Алексей Николаевич с понимающим кивком отступил.

Как же его зовут?

- Дмитрий Олегович? - предположил Арцыбашев.

Нет, не то.

- Иван Иванович?

Совсем не то.

Арцыбашев, шевеля губами, смотрел на благородную седую гриву. И вдруг его осенило.
- Сигизмунд!

В глубине души торжествующе выстрелило: да! верно!
- Сигизмунд, значит, - улыбнулся Арцыбашев. - А я Алексей Николаевич. Очень приятно!


Так они зажили вместе - кактус и Алексей Николаевич. По утрам Арцыбашев делал зарядку под одобрительное молчание кактуса. По вечерам готовил ужин и рассказывал, что нового на работе. Алексей Николаевич никогда так много ни с кем не разговаривал, он вообще мало разговаривал, но с цефалоцереусом чувствовал себя непринужденно.

- Сегодня у Буянова день рождения отмечали, - рассказывал Арцыбашев, мелко рубя на доске зеленый лук. - Костюкова меня спрашивает: а вы что же не пьете, Алексей Николаич? Брезгуете с нами? Я ей отвечаю: так язва же, Ираида Семеновна. А она так, знаешь, губу верхнюю вздернула и на весь кабинет: "Нынешние мужчины без язвы уже и не мнят себя мужчинами!" К чему это она...

Лучок отправлялся в тарелку с куриным бульоном. Арцыбашев ставил суп на стол, осторожно переносил туда же кактус и садился ужинать. Теперь этот процесс занимал у него больше времени: трапеза в хорошей компании всегда неспешна.
- Я тебе говорил, что наши придумали? Корпоративный тренинг. Глупость, как думаешь?

Глупость, молча соглашался Сигизмунд, но сходить надо, иначе снова будут коситься.

- Да, правда, - вздыхал Алексей Николаевич. - Знаешь, как меня ираидины девицы называют за глаза? Голавль.

Отчего же голавль, молча удивлялся Сигизмунд.

- Тихий и невкусный, - в голосе Арцыбашева сквозила легкая горечь. - Неприятно, чего уж тут...

Но, проговаривая это вслух, чувствовал, что обида незаметно улетучивается. Цефалоцереус словно впитывал в себя то, что угнетало Арцыбашева, и засыпал Алексей Николаевич спокойно, не мусоля в голове разнообразную привязчивую ерунду.


Хотя ерунды не стало меньше. По-прежнему Костюкова, встречаясь с ним в столовой, нет-нет да кольнет гадостью. Как здоровье, Алексей Николаевич? Выглядите не очень, не очень... И вздыхает участливо, и губки свои, накрашенные чем-то блескуче-текучим, поджимает сочувственно. Арцыбашев чувствует себя дураком, мнется, краснеет. Девочки Костюковой подхихикивают сзади, и вот поди ж ты - взрослый человек, без пяти минут пенсионер, а хочется развернуться и убежать, как подростку. И берет Алексей Николаевич свой супчик с безрадостной вареной морковкой и забивается с ним в угол, надеясь, что там его не достанут.

По-прежнему старший из охранников, бородатый, с блеклыми рыбьими глазами, не узнавал его на проходной. Цедил, не глядя на Арцыбашева: «Документики предъявите». В комнатке за его спиной давился хохотом второй. Алексей Николаевич несколько раз пытался возражать, доказывал, что он тут уже двадцать лет работает, а когда совсем нестерпимо стало слышать этот гогот, даже пожаловался начальству.

"Я чо? - невозмутимо тянул вызванный для объяснений бородатый. - Я виноват, что у него лицо, это, незапоминающееся?" В конце концов начальство отечески похлопало охранника по плечу и подмигнуло Арцыбашеву: "Бдит наша стража! Уж не сердитесь на него".

Много подобного набиралось по мелочи. Но теперь по вечерам Алексей Николаевич выкладывал все с порога кактусу, и становилось легче.
- Не пойму, отчего охранник ко мне цепляется, - поделился как-то Арцыбашев. - Может, я его чем-то задел?

"Козлина твой охранник, только и всего", - мысленно припечатал Сигизмунд, но Алексей Николаевич услышал и внезапно прозрел. Прежде многократно перебирал, чем же мог обидеть человека. Не находил и ругал себя за слепоту и невнимательность. А тут вдруг понял, что ведь ничем, кактус прав.

На следующий день он, почти не останавливаясь на проходной, сунул дернувшемуся было к нему охраннику под нос свой пропуск одной рукой, а другой игриво потрепал по бороде.

- Э, э! Ты чо, охренел?! - вскинулся тот.
- Ме-е-е-е! - ответил Алексей Николаевич и пошел к лифту легкой походкой.

Определенно, с тех пор, как дома у него поселился цефалоцереус, жизнь стала налаживаться. Кактус не умирал, не сбегал к соседке и не махал хвостом из-под локтя участкового, то есть никаким способом не бросал Арцыбашева. Они вместе смотрели фильмы, которых у Алексея Николаевича имелась приличная коллекция. Незаметно пристрастились к шахматам. Сперва играли по вечерам, чтобы скоротать время, потом Алексей Николаевич не на шутку увлекся, раздобыл самоучебник и штудировал его за обедом, отмечая галочкой непонятные места.

- Да вы, Алексей Николаевич, шахматист! - насмешливо заметила Костюкова, узрев учебник. - Сами с собой играете, или к живым людям выходите хоть иногда?

- С умным человеком отчего бы не сыграть, - рассеянно отозвался Арцыбашев, который в эту самую минуту осмысливал параграф о миттельшпиле.

Ираида глянула на него диковато и отошла. Обыкновенно последнее слово оставалось за ней, но Алексей Николаевич вспомнил об этом только вечером, когда начал по привычке рассказывать обо всем цефалоцереусу.


Или вот с Мельниковым.
Никто в конторе не придавал значения мельниковским шалостям. Костюкова при ви