Цефалоцереус
Алексей Николаевич увидел его на выставке опунций, куда забрел от нечего делать в перерыве между двумя скучнейшими семинарами. Увидел и застыл в изумлении.
Прямой, высокий, совершенно седой. Длинные белоснежные пряди волнисты, как наметенные ветром снежные барханы. Арцыбашев завороженно потянул к ним руку.
- Мущщина, читать умеем? - гнусаво спросили из-за прилавка. - Не трогать!
- Простите! - испугался Алексей Николаевич.
- Сами же уколетесь! А нас ругать будете!
- Я не... А что это?
Продавщица внимательно поглядела на аккуратного, застегнутого на все пуговицы Арцыбашева, схватившегося за дужку очков, и смягчилась.
- Цефалоцереус, - выговорила по слогам. - Взрослый уже.
Что кактус взрослый, Алексей Николаевич понял и сам. Не просто взрослый, а умудренный опытом, много повидавший и осмысливший. Такая седина могла быть у чародея или пророка.
Еще никогда прежде ни одно растение не производило на него такого впечатления. Казалось, кактус отрешенно созерцает творящуюся вокруг суету, не вовлекаясь, но внутренне все же несколько печалясь о своей участи. Разве здесь должен он быть, среди унылых агав и тычущих пальцами людей?
- Я его... приобрету. - В последний момент Арцыбашев проглотил пошлое "куплю". - Сколько с меня?
Дома Алексей Николаевич с трепетом в душе водрузил кактус на самое почетное место - на комод. Слева на комоде стояла фотография покойной матери, справа - блюдце с хохломской росписью, одно из двух, преподнесенных Арцыбашеву на двадцать третье февраля женщинами их отдела. Арцыбашев прижимал блюдцем квитанции.
Кактус высился строго и одиноко, как на горной вершине сосна. Арцыбашев встрепенулся и передвинул блюдце подальше. Подумал - и вовсе убрал в шкаф. Разухабистая хохлома не могла соседствовать с его величественным приобретением.
Он походил возле комода, то и дело поглядывая на кактус. Несколько раз повторил вслух: "Цефалоцереус. Цефало-цереус!"... Звучало почти как "трицератопс": пугающе и веско.
"Поливать-то! - вздрогнул Арцыбашев. - Про поливать не спросил!" Он отыскал в сети три статьи о цефалоцереусах, изучил их внимательнейшим образом и слегка успокоился. Поливать нужно было редко и понемногу.
Перед сном Алексей Николаевич подошел к кактусу и долго смотрел на него, сцепив ладони в замок и опираясь на них подбородком. Сквозняк из форточки шевелил мягкие седые пряди цефалоцереуса. Из-под них проглядывали иголки со стальным отливом.
"Невероятный", - думал Арцыбашев, переминаясь с одной босой ноги на другую в своей пустой квартире.
Он всегда ощущал квартиру как пустую. Даже когда находился в ней сам. Одно время, когда Арцыбашев еще пытался что-то изменить, он заводил разнообразных живых существ. По заверениям окружающих, разнообразные живые существа должны были помочь избавиться от пустоты.
Но не сложилось. Аквариумные рыбки передохли одна за другой. Подобранная на улице кошка ушла к соседке через балкон и сказала, что не вернется, и не просите, принудительное одиночество не для нее. Тогда Арцыбашев принес с Птички щенка, толстолапого и толстопопого, и даже приобрел для него миску и лежанку. Но щенок выл целыми днями и тревожил соседей. "Послушай, брат, - говорил ему по вечерам усталый Арцыбашев, - я ведь тоже, может, хочу выть, но держусь. И ты держись".
Какое там! Словно представив, что и ему предстоит прожить жизнь, подобную арцыбашевской, щенок рыдал с каждым днем все тоскливее. В конце концов соседи вызвали участкового. Участковый пришел один, а ушел - несколько неожиданно для всех, включая себя - с щенком под мышкой. Щенок сучил задними лапами и предвкушающе бил хвостом: участковый успел обмолвиться, что у него трое детей.
Закрыв за ними дверь, Арцыбашев сел на пол возле миски и погрузил руку в остатки щенячьего корма. Он долго сидел, перебирая клеклые кусочки и пытаясь представить, что на берегу моря играет влажными камешками, но ни черта у него не представлялось, и в конце концов, назвав себя идиотом, Алексей Николаевич пошел спать. Во сне он видел, что у него завелась стая ласточек и строит дом, который пахнет свежим ремонтом, а где-то на берегу моря бегают дети, из которых один, некрасивый мальчишка с белесыми бровями, все время оборачивается к нему.
Проснувшись утром, Арцыбашев первым делом побежал смотреть кактус. Тот стоял, выпрямившись, седой и строгий, но Алексею Николаевичу показалось, что сегодня он выглядит не таким неприступным, как накануне.
- День нынче хороший, - неопределенно поведал ему Арцыбашев. - Солнечный!
Кактус не возражал. Осмелев, Алексей Николаевич прикоснулся к пушистой макушке. Мягко! Мягко и тепло.
Арцыбашев попытался погладить кактус по голове, и тот предупреждающе кольнул иголками: попрошу без фамильярности, дождитесь брудершафта, голубчик. Алексей Николаевич с понимающим кивком отступил.
Как же его зовут?
- Дмитрий Олегович? - предположил Арцыбашев.
Нет, не то.
- Иван Иванович?
Совсем не то.
Арцыбашев, шевеля губами, смотрел на благородную седую гриву. И вдруг его осенило.
- Сигизмунд!
В глубине души торжествующе выстрелило: да! верно!
- Сигизмунд, значит, - улыбнулся Арцыбашев. - А я Алексей Николаевич. Очень приятно!
Так они зажили вместе - кактус и Алексей Николаевич. По утрам Арцыбашев делал зарядку под одобрительное молчание кактуса. По вечерам готовил ужин и рассказывал, что нового на работе. Алексей Николаевич никогда так много ни с кем не разговаривал, он вообще мало разговаривал, но с цефалоцереусом чувствовал себя непринужденно.
- Сегодня у Буянова день рождения отмечали, - рассказывал Арцыбашев, мелко рубя на доске зеленый лук. - Костюкова меня спрашивает: а вы что же не пьете, Алексей Николаич? Брезгуете с нами? Я ей отвечаю: так язва же, Ираида Семеновна. А она так, знаешь, губу верхнюю вздернула и на весь кабинет: "Нынешние мужчины без язвы уже и не мнят себя мужчинами!" К чему это она...
Лучок отправлялся в тарелку с куриным бульоном. Арцыбашев ставил суп на стол, осторожно переносил туда же кактус и садился ужинать. Теперь этот процесс занимал у него больше времени: трапеза в хорошей компании всегда неспешна.
- Я тебе говорил, что наши придумали? Корпоративный тренинг. Глупость, как думаешь?
Глупость, молча соглашался Сигизмунд, но сходить надо, иначе снова будут коситься.
- Да, правда, - вздыхал Алексей Николаевич. - Знаешь, как меня ираидины девицы называют за глаза? Голавль.
Отчего же голавль, молча удивлялся Сигизмунд.
- Тихий и невкусный, - в голосе Арцыбашева сквозила легкая горечь. - Неприятно, чего уж тут...
Но, проговаривая это вслух, чувствовал, что обида незаметно улетучивается. Цефалоцереус словно впитывал в себя то, что угнетало Арцыбашева, и засыпал Алексей Николаевич спокойно, не мусоля в голове разнообразную привязчивую ерунду.
Хотя ерунды не стало меньше. По-прежнему Костюкова, встречаясь с ним в столовой, нет-нет да кольнет гадостью. Как здоровье, Алексей Николаевич? Выглядите не очень, не очень... И вздыхает участливо, и губки свои, накрашенные чем-то блескуче-текучим, поджимает сочувственно. Арцыбашев чувствует себя дураком, мнется, краснеет. Девочки Костюковой подхихикивают сзади, и вот поди ж ты - взрослый человек, без пяти минут пенсионер, а хочется развернуться и убежать, как подростку. И берет Алексей Николаевич свой супчик с безрадостной вареной морковкой и забивается с ним в угол, надеясь, что там его не достанут.
По-прежнему старший из охранников, бородатый, с блеклыми рыбьими глазами, не узнавал его на проходной. Цедил, не глядя на Арцыбашева: «Документики предъявите». В комнатке за его спиной давился хохотом второй. Алексей Николаевич несколько раз пытался возражать, доказывал, что он тут уже двадцать лет работает, а когда совсем нестерпимо стало слышать этот гогот, даже пожаловался начальству.
"Я чо? - невозмутимо тянул вызванный для объяснений бородатый. - Я виноват, что у него лицо, это, незапоминающееся?" В конце концов начальство отечески похлопало охранника по плечу и подмигнуло Арцыбашеву: "Бдит наша стража! Уж не сердитесь на него".
Много подобного набиралось по мелочи. Но теперь по вечерам Алексей Николаевич выкладывал все с порога кактусу, и становилось легче.
- Не пойму, отчего охранник ко мне цепляется, - поделился как-то Арцыбашев. - Может, я его чем-то задел?
"Козлина твой охранник, только и всего", - мысленно припечатал Сигизмунд, но Алексей Николаевич услышал и внезапно прозрел. Прежде многократно перебирал, чем же мог обидеть человека. Не находил и ругал себя за слепоту и невнимательность. А тут вдруг понял, что ведь ничем, кактус прав.
На следующий день он, почти не останавливаясь на проходной, сунул дернувшемуся было к нему охраннику под нос свой пропуск одной рукой, а другой игриво потрепал по бороде.
- Э, э! Ты чо, охренел?! - вскинулся тот.
- Ме-е-е-е! - ответил Алексей Николаевич и пошел к лифту легкой походкой.
Определенно, с тех пор, как дома у него поселился цефалоцереус, жизнь стала налаживаться. Кактус не умирал, не сбегал к соседке и не махал хвостом из-под локтя участкового, то есть никаким способом не бросал Арцыбашева. Они вместе смотрели фильмы, которых у Алексея Николаевича имелась приличная коллекция. Незаметно пристрастились к шахматам. Сперва играли по вечерам, чтобы скоротать время, потом Алексей Николаевич не на шутку увлекся, раздобыл самоучебник и штудировал его за обедом, отмечая галочкой непонятные места.
- Да вы, Алексей Николаевич, шахматист! - насмешливо заметила Костюкова, узрев учебник. - Сами с собой играете, или к живым людям выходите хоть иногда?
- С умным человеком отчего бы не сыграть, - рассеянно отозвался Арцыбашев, который в эту самую минуту осмысливал параграф о миттельшпиле.
Ираида глянула на него диковато и отошла. Обыкновенно последнее слово оставалось за ней, но Алексей Николаевич вспомнил об этом только вечером, когда начал по привычке рассказывать обо всем цефалоцереусу.
Или вот с Мельниковым.
Никто в конторе не придавал значения мельниковским шалостям. Костюкова при ви
Прямой, высокий, совершенно седой. Длинные белоснежные пряди волнисты, как наметенные ветром снежные барханы. Арцыбашев завороженно потянул к ним руку.
- Мущщина, читать умеем? - гнусаво спросили из-за прилавка. - Не трогать!
- Простите! - испугался Алексей Николаевич.
- Сами же уколетесь! А нас ругать будете!
- Я не... А что это?
Продавщица внимательно поглядела на аккуратного, застегнутого на все пуговицы Арцыбашева, схватившегося за дужку очков, и смягчилась.
- Цефалоцереус, - выговорила по слогам. - Взрослый уже.
Что кактус взрослый, Алексей Николаевич понял и сам. Не просто взрослый, а умудренный опытом, много повидавший и осмысливший. Такая седина могла быть у чародея или пророка.
Еще никогда прежде ни одно растение не производило на него такого впечатления. Казалось, кактус отрешенно созерцает творящуюся вокруг суету, не вовлекаясь, но внутренне все же несколько печалясь о своей участи. Разве здесь должен он быть, среди унылых агав и тычущих пальцами людей?
- Я его... приобрету. - В последний момент Арцыбашев проглотил пошлое "куплю". - Сколько с меня?
Дома Алексей Николаевич с трепетом в душе водрузил кактус на самое почетное место - на комод. Слева на комоде стояла фотография покойной матери, справа - блюдце с хохломской росписью, одно из двух, преподнесенных Арцыбашеву на двадцать третье февраля женщинами их отдела. Арцыбашев прижимал блюдцем квитанции.
Кактус высился строго и одиноко, как на горной вершине сосна. Арцыбашев встрепенулся и передвинул блюдце подальше. Подумал - и вовсе убрал в шкаф. Разухабистая хохлома не могла соседствовать с его величественным приобретением.
Он походил возле комода, то и дело поглядывая на кактус. Несколько раз повторил вслух: "Цефалоцереус. Цефало-цереус!"... Звучало почти как "трицератопс": пугающе и веско.
"Поливать-то! - вздрогнул Арцыбашев. - Про поливать не спросил!" Он отыскал в сети три статьи о цефалоцереусах, изучил их внимательнейшим образом и слегка успокоился. Поливать нужно было редко и понемногу.
Перед сном Алексей Николаевич подошел к кактусу и долго смотрел на него, сцепив ладони в замок и опираясь на них подбородком. Сквозняк из форточки шевелил мягкие седые пряди цефалоцереуса. Из-под них проглядывали иголки со стальным отливом.
"Невероятный", - думал Арцыбашев, переминаясь с одной босой ноги на другую в своей пустой квартире.
Он всегда ощущал квартиру как пустую. Даже когда находился в ней сам. Одно время, когда Арцыбашев еще пытался что-то изменить, он заводил разнообразных живых существ. По заверениям окружающих, разнообразные живые существа должны были помочь избавиться от пустоты.
Но не сложилось. Аквариумные рыбки передохли одна за другой. Подобранная на улице кошка ушла к соседке через балкон и сказала, что не вернется, и не просите, принудительное одиночество не для нее. Тогда Арцыбашев принес с Птички щенка, толстолапого и толстопопого, и даже приобрел для него миску и лежанку. Но щенок выл целыми днями и тревожил соседей. "Послушай, брат, - говорил ему по вечерам усталый Арцыбашев, - я ведь тоже, может, хочу выть, но держусь. И ты держись".
Какое там! Словно представив, что и ему предстоит прожить жизнь, подобную арцыбашевской, щенок рыдал с каждым днем все тоскливее. В конце концов соседи вызвали участкового. Участковый пришел один, а ушел - несколько неожиданно для всех, включая себя - с щенком под мышкой. Щенок сучил задними лапами и предвкушающе бил хвостом: участковый успел обмолвиться, что у него трое детей.
Закрыв за ними дверь, Арцыбашев сел на пол возле миски и погрузил руку в остатки щенячьего корма. Он долго сидел, перебирая клеклые кусочки и пытаясь представить, что на берегу моря играет влажными камешками, но ни черта у него не представлялось, и в конце концов, назвав себя идиотом, Алексей Николаевич пошел спать. Во сне он видел, что у него завелась стая ласточек и строит дом, который пахнет свежим ремонтом, а где-то на берегу моря бегают дети, из которых один, некрасивый мальчишка с белесыми бровями, все время оборачивается к нему.
Проснувшись утром, Арцыбашев первым делом побежал смотреть кактус. Тот стоял, выпрямившись, седой и строгий, но Алексею Николаевичу показалось, что сегодня он выглядит не таким неприступным, как накануне.
- День нынче хороший, - неопределенно поведал ему Арцыбашев. - Солнечный!
Кактус не возражал. Осмелев, Алексей Николаевич прикоснулся к пушистой макушке. Мягко! Мягко и тепло.
Арцыбашев попытался погладить кактус по голове, и тот предупреждающе кольнул иголками: попрошу без фамильярности, дождитесь брудершафта, голубчик. Алексей Николаевич с понимающим кивком отступил.
Как же его зовут?
- Дмитрий Олегович? - предположил Арцыбашев.
Нет, не то.
- Иван Иванович?
Совсем не то.
Арцыбашев, шевеля губами, смотрел на благородную седую гриву. И вдруг его осенило.
- Сигизмунд!
В глубине души торжествующе выстрелило: да! верно!
- Сигизмунд, значит, - улыбнулся Арцыбашев. - А я Алексей Николаевич. Очень приятно!
Так они зажили вместе - кактус и Алексей Николаевич. По утрам Арцыбашев делал зарядку под одобрительное молчание кактуса. По вечерам готовил ужин и рассказывал, что нового на работе. Алексей Николаевич никогда так много ни с кем не разговаривал, он вообще мало разговаривал, но с цефалоцереусом чувствовал себя непринужденно.
- Сегодня у Буянова день рождения отмечали, - рассказывал Арцыбашев, мелко рубя на доске зеленый лук. - Костюкова меня спрашивает: а вы что же не пьете, Алексей Николаич? Брезгуете с нами? Я ей отвечаю: так язва же, Ираида Семеновна. А она так, знаешь, губу верхнюю вздернула и на весь кабинет: "Нынешние мужчины без язвы уже и не мнят себя мужчинами!" К чему это она...
Лучок отправлялся в тарелку с куриным бульоном. Арцыбашев ставил суп на стол, осторожно переносил туда же кактус и садился ужинать. Теперь этот процесс занимал у него больше времени: трапеза в хорошей компании всегда неспешна.
- Я тебе говорил, что наши придумали? Корпоративный тренинг. Глупость, как думаешь?
Глупость, молча соглашался Сигизмунд, но сходить надо, иначе снова будут коситься.
- Да, правда, - вздыхал Алексей Николаевич. - Знаешь, как меня ираидины девицы называют за глаза? Голавль.
Отчего же голавль, молча удивлялся Сигизмунд.
- Тихий и невкусный, - в голосе Арцыбашева сквозила легкая горечь. - Неприятно, чего уж тут...
Но, проговаривая это вслух, чувствовал, что обида незаметно улетучивается. Цефалоцереус словно впитывал в себя то, что угнетало Арцыбашева, и засыпал Алексей Николаевич спокойно, не мусоля в голове разнообразную привязчивую ерунду.
Хотя ерунды не стало меньше. По-прежнему Костюкова, встречаясь с ним в столовой, нет-нет да кольнет гадостью. Как здоровье, Алексей Николаевич? Выглядите не очень, не очень... И вздыхает участливо, и губки свои, накрашенные чем-то блескуче-текучим, поджимает сочувственно. Арцыбашев чувствует себя дураком, мнется, краснеет. Девочки Костюковой подхихикивают сзади, и вот поди ж ты - взрослый человек, без пяти минут пенсионер, а хочется развернуться и убежать, как подростку. И берет Алексей Николаевич свой супчик с безрадостной вареной морковкой и забивается с ним в угол, надеясь, что там его не достанут.
По-прежнему старший из охранников, бородатый, с блеклыми рыбьими глазами, не узнавал его на проходной. Цедил, не глядя на Арцыбашева: «Документики предъявите». В комнатке за его спиной давился хохотом второй. Алексей Николаевич несколько раз пытался возражать, доказывал, что он тут уже двадцать лет работает, а когда совсем нестерпимо стало слышать этот гогот, даже пожаловался начальству.
"Я чо? - невозмутимо тянул вызванный для объяснений бородатый. - Я виноват, что у него лицо, это, незапоминающееся?" В конце концов начальство отечески похлопало охранника по плечу и подмигнуло Арцыбашеву: "Бдит наша стража! Уж не сердитесь на него".
Много подобного набиралось по мелочи. Но теперь по вечерам Алексей Николаевич выкладывал все с порога кактусу, и становилось легче.
- Не пойму, отчего охранник ко мне цепляется, - поделился как-то Арцыбашев. - Может, я его чем-то задел?
"Козлина твой охранник, только и всего", - мысленно припечатал Сигизмунд, но Алексей Николаевич услышал и внезапно прозрел. Прежде многократно перебирал, чем же мог обидеть человека. Не находил и ругал себя за слепоту и невнимательность. А тут вдруг понял, что ведь ничем, кактус прав.
На следующий день он, почти не останавливаясь на проходной, сунул дернувшемуся было к нему охраннику под нос свой пропуск одной рукой, а другой игриво потрепал по бороде.
- Э, э! Ты чо, охренел?! - вскинулся тот.
- Ме-е-е-е! - ответил Алексей Николаевич и пошел к лифту легкой походкой.
Определенно, с тех пор, как дома у него поселился цефалоцереус, жизнь стала налаживаться. Кактус не умирал, не сбегал к соседке и не махал хвостом из-под локтя участкового, то есть никаким способом не бросал Арцыбашева. Они вместе смотрели фильмы, которых у Алексея Николаевича имелась приличная коллекция. Незаметно пристрастились к шахматам. Сперва играли по вечерам, чтобы скоротать время, потом Алексей Николаевич не на шутку увлекся, раздобыл самоучебник и штудировал его за обедом, отмечая галочкой непонятные места.
- Да вы, Алексей Николаевич, шахматист! - насмешливо заметила Костюкова, узрев учебник. - Сами с собой играете, или к живым людям выходите хоть иногда?
- С умным человеком отчего бы не сыграть, - рассеянно отозвался Арцыбашев, который в эту самую минуту осмысливал параграф о миттельшпиле.
Ираида глянула на него диковато и отошла. Обыкновенно последнее слово оставалось за ней, но Алексей Николаевич вспомнил об этом только вечером, когда начал по привычке рассказывать обо всем цефалоцереусу.
Или вот с Мельниковым.
Никто в конторе не придавал значения мельниковским шалостям. Костюкова при ви
Никто в конторе не придавал значения мельниковским шалостям. Костюкова при виде очередной девицы, взятой на замену уволившейся, декламировала трагически: "Уж сколько их упало в эту бездну!" - чем вызывала дружный хохот окружающих.
Не смеялся только Арцыбашев. К юным глупеньким секретаршам он не испытывал ни симпатии, ни особой жалости. Но неопределенное чувство каждый раз мучило его, как если бы при нем долго и старательно давили жука. Не обязательно симпатизировать жукам, чтобы внутренне корчиться при виде этого процесса.
Мельников сперва ходил кругами вокруг очередной большеглазой красавицы. Потом улучал момент - и являлся. Безукоризненные манеры. Вальяжен и обходителен. Дивный, в голубую клетку клубный пиджак.
Юные секретарши чувствовали себя крепостными девками, обласканными проезжавшим мимо барином. Глаза их затуманивались. На губах рождалась мечтательная улыбка. И провожали они Мельникова такими взглядами, что Арцыбашеву, ей-богу, хотелось подойти и отвесить дурынде подзатыльник.
Мельников виделся секретаршам демоническим соблазнителем. Самых упорных осаждал так настойчиво и изощренно, что те, наконец, сдавались. Откуда дурочкам было знать, что, откупорив сосуд, Мельников не только полностью терял интерес к предмету своих воздыханий, но и выживал их из конторы, не чураясь никаких средств. "Попользованное мясцо" он не любил.
Арцыбашев на стену лез от бессилия. Пытался предупреждать девиц и закономерно не преуспел. Пробовал взывать к совести Мельникова, но лишь выставил себя на посмешище.
- Опять у Буянова новая секретарша, - однажды вечером мрачно сказал он кактусу. - Рыженькая, кудрявенькая. Мельников только что не облизывается. И ведь понимаю, что не мое дело, а все равно тошно. Что? Нет, очень старательная. Бегает, всем угодить пытается. А что я могу? - внезапно рассердился он. - Нет, ты скажи! Под локоток ее и в уголок, нашептывать, какая Мельников сволочь? Так я это проходил. Кого? Я тебя умоляю! - Арцыбашев горько рассмеялся. - Для Ираиды это бесплатное развлечение. Они, если хочешь знать, у себя в бухгалтерии пари заключают: сколько очередная продержится....
Он еще долго спорил с кактусом, доказывал ему что-то и наконец, заявив, что не нанимался спасать безмозглых дев от ловеласа, оборвал разговор и ушел спать, вдребезги расстроенный.
Проснулся мрачнее тучи. Молча выпил свой кефир, нацепил очки и ушел, не попрощавшись с Сигизмундом. На троллейбусе не поехал, отмахал четыре остановки пешком. Но и это не помогло: в контору Арцыбашев явился взвинченным и злым.
И первым же человеком, который попался ему в коридоре, был лоснящийся Мельников.
- Какой-то вы, Алексей Николаевич, возбужденный! - с улыбочкой заметил он. - На нимфу нашу насмотрелись, а?
Указал на рыжие кудряшки, суетившиеся возле сломанного принтера. И подмигнул, подлец.
Арцыбашев шагнул к нему, взялся за отворот дивного в голубую клетку клубного пиджака и подтащил к себе. Зубы его клацнули.
- Всё Вере Ионовне доложу! - страшным низким голосом сказал Алексей Николаевич.
В горле у него что-то булькнуло, но это не испортило впечатления. Мельников спал с лица.
Вера Ионовна была его законной супругой и по совместительству главой департамента котлов и печей в представительстве дьявола. Одно движение ее мизинца могло превратить жизнь Мельникова в ад. Раз в год Вера Ионовна появлялась на новогоднем корпоративе. Проплывала мимо сотрудников, каждого прощупывая опухшими глазками без ресниц. Всякий раз, встречаясь с ней взглядом, Арцыбашев зачем-то вспоминал, что свинья может сожрать младенца за семь минут.
- Номерок ее у меня имеется! - вдохновенно нес ахинею Арцыбашев. - Заспит она тебя ночью, Мельников!
Судя по по ужасу, мелькнувшему в голубых мельниковских глазах, это опасение сидело в нем давно. Щеки его сдулись и обвисли, лоб заблестел. Он попятился, наткнулся на кулер, вздрогнул и припустил прочь, сжимая в кулаке треснувший пластиковый стаканчик.
В тот вечер Арцыбашев признался Сигизмунду:
- Мне кажется, ты возвращаешь меня на основные пути.
Кактус, конечно, не понял, о чем он.
- Видишь ли... Много лет мне кажется, что когда-то моя жизнь пошла не так. Как будто переключили стрелку, и состав ушел на запасной путь. В отстойник.
Арцыбашев отвернулся к окну и нарисовал пальцем на запотевшем стекле рельсы.
- А самое удивительное, что я достоверно знаю, когда это случилось.
Кактус выжидательно молчал.
- А вообще глупость ужасная, - вдруг покраснел Алексей Николаевич. - Честное слово... Нет, правда, ерунда. То есть нет, не ерунда... Ах ты ж черт!
Палец пронзительно скрипнул по стеклу.
Алексей Николаевич помолчал, глубоко вздохнул - и решился:
- В общем, было это так. На день рождения сосед подарил мне мяч. Ты будешь смеяться, но это был лучший подарок в моей жизни.
Он подождал немного, однако Сигизмунд не смеялся.
- Мне исполнилось шесть. Мяч был красный, с ярко-белой полосой и тугой, как барабан. Я стучал по нему, а он звенел в ответ. Этот звук... от него во мне что-то переворачивалось внутри.
Арцыбашев подышал на стекло и нарисовал три кривых вагончика.
- В нашем дворе все играли в вышибалы. Меня не брали, потому что я был довольно затурканный пацан. Но с мячом, я знал точно, меня примут.
Цефалоцереус слушал очень серьезно.
- Я был ужасно счастливый в тот день. Все время держал мяч на руках, как котенка. После того, как гости разошлись, отпросился гулять. Уже начинало смеркаться. Во дворе почему-то никого не было. Я побежал на дальнюю площадку и там начал стучать мячом об стену трансформаторной будки. Как он летал! Как он звенел! - Арцыбашев заулыбался от воспоминаний. - Представляешь, сумерки, летний вечер, тополями пахнет до одурения, и я в одиночестве колошмачу своим мячом об стенку. А вокруг деревья стоят, огромные, внимательные, и такое ощущение, словно они будут здесь вечно смотреть на меня. Это все из-за мяча! Он слушался даже легкого прикосновения моей ладони. На два часа я стал повелителем двора! Да что там двора - повелителем города! Хозяином всего на свете! Невыразимое ощущение...
Алексей Николаевич провел по стеклу, стирая рисунок, и повернулся к кактусу.
- А потом я ударил слишком сильно. И мяч перелетел через будку. Знаешь, что у нас было за будкой?
Сигизмунд не знал.
- Детский садик. Я решил, что он залетел туда. Отыскал дырку в заборе, пролез через нее... Весь ободрался, конечно. Стемнело, я искал уже в темноте. Мяча нигде не было. Воспитатели в тот вечер не убрали игрушки, я то и дело натыкался на них и тихо поскуливал от разочарования. Потом начал реветь. Меня услышал сторож, поймал и отвел к родителям.
Арцыбашеву показалось, что кактус вздохнул.
- Нет, они не пошли искать со мной, - с грустной улыбкой сказал он. - Я так рыдал, что отец в конце концов отлупил меня и отправил в кровать. Он не понимал, как можно так убиваться из-за какого-то мяча, а я не умел объяснить, что это мой амулет. Да он и не стал бы слушать. Не помню, как я уснул. Наутро первым делом бросился на площадку, искал много часов, все закутки обшарил. Даже объявление вешал: «Пропал красный мяч с белой полосой! Нашедшему вознаграждение!» Но ты ведь понимаешь...
Кактус понимал.
- С того дня все пошло наперекосяк. Отец тогда сильно поскандалил с матерью, орал, что она воспитывает истерика. Мать пыталась заступиться за меня, и он ее ударил.
Арцыбашев потер лоб.
- Они развелись очень быстро. Мать отдала меня не в ту школу, куда собиралась, а в ту, что была ближе к дому. Я, кажется, рассказывал тебе, что это было за заведение. Окажись я в той, первой... Эх, да что теперь говорить!
Алексей Николаевич бережно расправил спутавшиеся седые пряди цефалоцереуса.
- Ну а дальше все понятно. На биофак не поступил - куда там после нашей дыры! Друзей не приобрел, семьей не обзавелся. Всю жизнь так и простоял на запасных путях. Пытался, конечно, выбраться. Даже в сплав по горной реке ходил дважды - помнишь, я тебе рассказывал? С женитьбой одно время затевался серьезно, пока не понял, что это ничего не изменит. Нельзя другим человеком дыры в себе затыкать. Только хуже выходит. Все равно один да один. Просвистела жизнь мимо, пролетела на всех парах.