Jonna

1 августа в Сочи состоялась церемония бракосочетания олимпийской чемпионки по фигурному катанию Татьяны Навки и пресс-секретаря президента России Дмитрия Пескова. В торжественном событии принимало участие порядка сотни гостей. Однако среди них не было 17-летней Елизаветы, дочери Дмитрия Пескова.

— Елизавета, сегодня у вашего отца важное событие в жизни, но вы сейчас в Москве, а не с отцом в Сочи. Почему?
— Я нахожусь между двух огней. С одной стороны папа, с другой — мама. Потому считаю, что было бы неправильным участвовать в торжествах. И я просто решила самоустраниться и не вмешиваться. Я даже стала жить одна.

— Как вы узнали, что у отца появилась новая любовь?
— Папа сначала ничего не рассказывал про Таню. Но при этом приводил ее в разные места, где мы с ней пересекались, а папа делал вид, что встречи — случайность. Потом мне все рассказала мама. Сначала мне было очень плохо. Мама очень сильно переживала развод. Но она сильная, не упала духом и построила свою жизнь. Мне тоже было сложно как ребенку переживать эту ситуацию. Я люблю и папу, и маму, а здесь оказалась как бы между двух огней.

— А что вам сказал отец?
— Отец был в шоке, когда понял, что я узнала правду, не знал, что мне сказать. Но я ему ответила, что узнала бы о его встречах по-любому. Я стараюсь не обсуждать его отношения с Таней, чтобы его ничем не обидеть и самой не оказаться в неудобной ситуации.

— Но с Татьяной вы же общаетесь?
— Конечно, общаемся. И Татьяна сделала очень много для того, чтобы понравиться мне и моим маленьким братьям. Она мне давала много разных советов, которые касались личной жизни, никогда на меня не давила. И она никогда не была как те злые мачехи из сказок, а наоборот, она для меня — как подруга.
С отцом у меня сейчас тоже очень теплые и дружеские отношения. Если у него есть свободное время, мы проводим его вместе.

— Если не секрет, то как?
— Ничего из ряда вон выходящего. Чаще просто сидим дома и разговариваем о разных вещах. Иногда ходим в кино и очень-очень редко посещаем рестораны. А так мы еще очень много времени проводим в спортзале. Папа ведет спортивный образ жизни. Зимой мы катаемся на коньках, ходим на лыжах. Иногда даже устраиваем соревнования — бегаем наперегонки. Папа у меня как персональный тренер — учит меня, как правильно качать пресс и драться. К счастью, пока мне не пришлось воспользоваться теми приемами бокса, которые показал отец.

— А с учебой отец помогает?
— Нет, я сама поступала и сейчас учусь на втором курсе МГУ. Но если честно, хочу бросить университет и уехать во Францию. У меня мама в Париже живет. Буду учиться в институте маркетинга и бизнеса. К тому же я очень устала от того, что здесь на меня давит куча народа.

— Что конкретно вы имеете в виду?
— А все эти статьи в интернете, где меня обсуждают, потому что я езжу не в Крым отдыхать, а во Францию?

Мне всего 17 лет, я еще ничего в своей жизни не добилась, и обсуждать меня только из-за папы — ненормально.
Все эти люди не понимают, что у меня вся сознательная жизнь была связана с Парижем, я жила там с восьми лет, когда не было никаких санкций, а папа мой не был таким влиятельным человеком. У меня там друзья, а в Москве — больше знакомых, чем друзей. Кроме того, люди не понимают, что у меня могут быть другие взгляды на жизнь и на политику, и я по-другому отношусь ко многим вещам.

— Отец знает о том, что вы собираетесь уехать?
— Да, и он очень против. Хочет, чтобы я жила в России, училась в МГУ. Так что у нас есть разногласия. И я тоже его понимаю. Мы же с ним, с одной стороны, очень похожи — я его дочь, с другой — очень разные. Но я знаю, что, несмотря на все конфликты и недопонимания, мы очень-очень близки.

Я понимаю, какую он должность занимает, но я не хочу, чтобы его должность распространялась на меня.
— Вы сказали, у вас свой взгляд на политику, вы поддерживаете ситуацию с Крымом, с санкциями? С отцом свои политические взгляды не обсуждали?
— Честно, я стараюсь не обсуждать с папой политику. Я вообще не люблю политику. Но у нас разные взгляды. Я просто не хочу об этом говорить, но если бы я жила в 60-е, то была бы хиппи. А так я все-таки больше творческий человек: пишу стихи, рисую, мечтаю написать роман. Но пока не буду говорить, о чем он. Я хочу, чтобы моя будущая профессия была связана со свободным образом жизни, и я точно знаю, что моя жизнь никогда не будет связана с политикой.

— А Москву не жалко оставлять? Чем в Париже лучше?
— Россия и Москва прекрасно развиваются. Я не понимаю тех, кто говорит, что все в стране плохо. Единственное, что мне не нравится в России, — что здесь прекрасно жить, только когда живешь в обеспеченной семье. Европа больше приспособлена для жизни простых людей.
И мне очень нравится менталитет моих европейских ровесников, их отношение к жизни. Я лучше себя чувствую все-таки в европейской среде. Но если я уезжаю, это не значит, что я не люблю Россию. Я люблю весь мир, люблю путешествовать и благодарна, что у меня есть такая возможность. Я вообще очень жизнерадостный человек. И я бы очень хотела быть полезной в будущем людям. Например, хотела бы заняться благотворительностью. И вы же сами понимаете, что в России у меня гораздо больше возможностей для любых моих проектов. Но я хочу жить там, где выросла.

И хочу в жизни добиваться всего самой, а не благодаря фамилии Пескова.
А в Москве, даже если что-то у меня получится, все будут мой успех все равно связывать с именем отца.

Газета.Ru

Совсем скоро наша страна отметит великую дату — 70 лет со Дня Победы над фашистской Германией. Во всех городах развешивают флаги и плакаты, все чаще встречаются люди с георгиевскими ленточками. Говорят, что это такая дань памяти. Знак уважения ветеранам. А я так скажу: глупая это затея. И никакое это не уважение, а совсем наоборот — обида для тех, кто воевал и выжил. Оскорбление памяти тех, кто погиб.

Я эту историю никогда не рассказывал. Но теперь, видимо, пора.

Было это ровно сорок лет назад, весной 1975-го года. Наша страна, которая тогда называлась Советский Союз, также готовилась отмечать знаменательную дату — тридцать лет со дня окончания Великой Отечественной войны. Мне тогда было пять лет, шестой год шел. Я уже свободно читал, и потому мама выписывала для меня два детских журнала, "Веселые картинки" и "Мурзилку". И как раз в "Мурзилке" начали печатать рассказы о войне. Рассказы были очень интересные, но еще интереснее были иллюстрации к ним. В каждом номере или танк, или самолет. Солдаты, летчики, матросы. И — ордена. Почти как настоящие!

Вот с орденами эта история и связана. Однажды я перелистывал "Мурзилку", и внезапно меня осенило. Недолго думая, я вооружился ножницами и быстро вырезал из журнала нарисованный орден. Как сейчас помню, это был орден Отечественной войны. Затем положил кусочек бумаги на толстый лист картона и карандашом аккуратно обвел орден по контуру. Картон резать было намного труднее, мне пришлось изрядно попотеть. Но зато когда я приклеил бумажный рисунок к картонке, орден стал выглядеть почти как настоящий. Мамы дома не было, поэтому я беспрепятственно залез в ее шкатулку и взял английскую булавку. Через несколько минут мою рубашку украсил новенький орден. Для пущего эффекта я нацепил поверх тренировочных штанов игрушечный ковбойский ремень с кобурой, взял в руки пластмассовый револьвер и подошел к зеркалу. Отражение выглядело вполне мужественно и даже геройски, несмотря на вытянутые коленки тренировок.

"То-то все ребята обзавидуются!" — думал я, натягивая сапожки и куртку. Схватив шапку, я выскочил на улицу.

На улице была апрельская слякоть. Жили мы тогда в поселке Петрославянка, есть такой на самом краю Петербурга. Только не в самом поселке, а на железнодорожном перегоне. Четыре деревянных домика на отшибе, столько же сараев для дров. Ни качелей, ни песочницы, ни горки. Поэтому наша небольшая компания чаще всего играла в войнушку или прятки.

Но сейчас во дворе было пусто. Только старшеклассник Эдька сидел на крыльце своего дома и задумчиво курил. Видимо, его родителей тоже не было дома...

С Эдькой я не водился. Точнее сказать, это Эдька не водился с мелюзгой вроде меня. Но никого другого на горизонте не было. Подумав минуту, я направился к Эдьке, шлепая по лужам резиновыми сапожками. На ходу я небрежно расстегнул куртку, чтобы Эдька успел хорошенько рассмотреть орден на моей груди.

Наверное, будь на месте Эдьки кто-то помладше, то все произошло бы так, как я ожидал. А я ожидал восторженно-завистливого "ух ты" или "где взял". Но Эдька равнодушно скользнул взглядом по картонному ордену, неторопливо затушил окурок и только потом спросил:

— Чего это ты на себя нацепил?

— Орден! — горделиво ответил я.

— Вижу, что орден. А за какие заслуги ты себя этим орденом наградил?

Такого вопроса мне в голову до этой минуты не приходило. И что ответить, я не знал. Эдька терпеливо ждал ответа, пристально глядя мне в глаза. Под его взглядом я окончательно растерялся и залепетал что-то невразумительное.

— Погоди, не бубни, — остановил меня Эдька. — Вчера ты с ребятами ругался, чуть до драки дело не дошло. Почему?

Накануне к нам забрела компания ребят из поселка. Поселковые частенько к нам приходили — летом в футбол поиграть, зимой на замерзшем пруду шайбу гоняли... В этот раз пришли с оружием. Игрушечным, само собой. Вызвали на бой, их отряд против нашего. У нас одного человека не хватало, взяли меня. Как мне сказали, для боевых действий я еще не дорос, поэтому поставили дозорным. Велели сидеть и смотреть в оба. Если враг надумает обойти наш отряд с тыла, то как раз на меня выйдут. Тогда я должен поднять тревогу и держать оборону до тех пор, пока не подойдет подкрепление. Я честно просидел минут десять, но ничего не происходило. Мой пост находился рядом с домом, у соседа Сашки Смородина было открыто окно, и я отчетливо слышал, что по первой программе начинаются мультики.

Современным детям, наверное, меня трудно понять. Но вот представьте, что у вас отобрали компьютер, игровую приставку и проигрыватель DVD. Планшет тоже отобрали, вместе с мобильным телефоном. Остался только телевизор, в котором всего три канала. И по этим каналам мультики показывают раз или два в день. Сплошное издевательство над детьми! Представили? Теперь вы понимаете, почему каждый показ мультфильмов был как перемена в школе. А уж если показывали "Ну, погоди!", то к телевизору летели со всех ног.

Услышав знакомую мелодию, я решил: раз уж столько времени никто не идет, то не будет ничего страшного, если я схожу домой и посмотрю мультфильмы.

И ушел. А когда вернулся, то выяснилось, что война уже закончилась и мы проиграли. Поселковые незаметно прошли в тыл нашей команде, потому что я ушел с поста.

— Вот видишь, — сказал Эдька. — Ты самовольно покинул пост, по твоей вине команда проиграла...

— Мы же понарошку воевали! — попытался возразить я.

— Воевали понарошку. А ушел ты по правде. И ребят подвел взаправду. Так за что тебе орден?

Я понимал, что Эдька прав. Но признаваться в этом не хотел и продолжал отчаянно выкручиваться:

— Он же невсамделишний!

— А ты?

— Что я?

— Ты всамделишний?

Сорок лет прошло с той поры. Изменилась страна, изменились люди. Как-то стало само собой разумеющимся нацепить на себя георгиевскую ленту. Кто-то на груди бантик завяжет, кто-то на заднице пристроит. У одних орденской ленты рюкзак удостоен, у других автомобиль ветеранам уважение показывает. Где-то шлепанцы с георгиевской лентой выпустили, а какой-то модельер додумался на футболках ордена и медали рисовать... Кто-то мне возразит: это ведь не настоящие ордена. И георгиевская лента не всамделишная.
А мы? Ребята, мы с вами всамделишние?

Сергей Уткин.