Реальная история. В начале июля 1987 года я призвался в армию. Сидим на Угрешке в Москве и числа 6-ого июля за нами приехал сержант. Все те, кто пошли в железнодорожные войска, собрались в одной комнате с ним, и он начал перекличку, задавая одни и те же 4 вопроса каждому.
Сержант:
- Иванов
Новобранец:
- Я
- Кто ты по национальности?
- Русский
- Являешься ли членом ВЛКСМ?
- Да
- Есть ли учетная карточка?
- Есть
И вот так каждому, уже сокращая вопросы:
- Петров
- Я
- Национальность?
- Русский
- Член ВЛКСМ?
- Член
- Карточка есть?
- Есть
И вот один чувак, услышав свою фамилию, не дожидаясь дальнейших вопросов, выпалил ему все ответы без пауз между последним и предпоследним ответом.
- Сидоров
- Я. Русский. Член есть

О свободе (Демократия, диктатура и «Новый град»). Фёдор Августович Степун (1884–1965)
IV. Внешняя правда и внутренняя ложь фашизма
...О внешней правде — вернее, может быть, о «как бы правде» фашизма — подробно распространяться не приходится. Она сводится к критике того духовно опустошенного либерализма, характеристика которого была мною дана выше, сводится к тезису, что свобода не может быть только отрицательной свободой освобождения индивидуума, но должна быть и положительною свободой служения истине. Евангельское слово об освобождении через истину могли бы по-своему повторить и Ленин, и Муссолини, и Гитлер. Подчеркиваемая мною «как бы правда» фашизма с исключительным блеском раскрыта в главных произведениях Жоржа Сореля: «Les illusions du progres» и «Reflecxion sur la violence». Не свобода и даже не принцип либерализма служат Сорелю мишенью нападок, а психология либерально-капиталистического упадничества: отсутствие в этой эпохе, и прежде всего у класса буржуазии, живой веры, твердой воли, рыцарской доблести, эстетического ощущения стиля и канона жизни.

Возмущает Сореля разложение героического начала тлетворным духом торгашества и отравление этим буржуазным духом душ и воль восходящего к власти пролетариата. В этой критике либерально-буржуазного мира коренится знаменитое приветствие Сореля как Муссолини, так и Ленина. Я думаю, что для проложения новых путей к новой социальной жизни защитникам неодемократии нельзя закрывать глаза на сорелевское изображение конца XIX и начала XX столетий, тем более что оно стоит не одиноко в литературе. Громадное количество ученых и политиков, которых никто не заподозрит в фашистском уклоне, писали почти то же самое, что и Сорель. В его критике своеобразно перекликаются христиански-романтические и левосиндикалистские элементы радикального отрицания буржуазного строя.

...С моей точки зрения, подлежащая радикальному отрицанию сущность фашизма связана с его правдою. Если правда фашизма заключается в попытке наполнения опустошенного в либерализме понятия свободы конкретным содержанием, в попытке восстановления той связи между свободой и истиной, вне которой, как мы видели, невозможна личность, то уничтожающая всю фашистскую правду ложь заключается в том, что освобождающую истину фашизм подменяет произвольною миросозерцательною конструкцией. В бессознательном стремлении скрыть эту подмену защитники фашизма создали получивший широкое распространение термин идеократии. По их мнению, в фашизме царствуют не классы и интересы, а соборные национальные личности и первозданные идеи. Немецкие национал-социалисты особенно любят резко противопоставлять идеализм третьего рейха грубому материализму либерально-социалистической эпохи.

V. «Новый град» и эмиграция
Если у эмиграции есть какая-нибудь задача, то она не может состоять ни в чем ином, как только в непрерывной работе над взращением в русской душе и в русском сознании образа будущей России. Все героические бездумные активизмы не только окончательно провалились, но своим провалом еще и скомпрометировали былую доблесть белой мечты. Всем честным элементам эмиграции давно пора прийти к окончательным выводам по отношению к нашей роли в истории и, по крайней мере, на ближайшее время решительно сменить милитантный активизм на духовную активность. Никакой расписки в сломанности воли к борьбе этим не выдается. Наоборот: призыв к смене активизма активностью — есть призыв к смене желаний волею, т.е. к усилению воли. Сущность безволия всегда — в потакании желаниям. Если активистские выстрелы по большевизму оказались осечками, то это прежде всего объясняется тем, что порох в активистских револьверах отказался отсыревшим в лирически-влажных туманах тлетворного кружения по порочному кругу желаний: от своих горьких воспоминаний к своим сладким мечтам и обратно.

...Можно быть фашистом-идеократом, можно также быть убежденным защитником весьма крепкой, авторитарной христианской государственности, но сливать оба этих начала в идею христианского фашизма недопустимо. Доказывать эту недопустимость после всего вышесказанного не приходится. Христианство исповедует истину Божьего лица — фашизм в гораздо большей степени проповедует, чем исповедует, идеологическую систему понятий, всуе именуемую идеократией. Христианство верит во власть истины, фашизм — в истину власти. Христианство жаждет, чтобы мир человеческой истории процвел подлинным Божиим Бытием, — фашизм жаждет великих исторических событий. Христианство молится святым — фашизм поклоняется героям. Для христианства осуществление твердой государственной власти (войны, казни) почти непереносимые трагедии, для фашизма — мрачное упоение. Христианство верит в то, что смысл истории совершается в глубине человеческой личности, — фашизм не чувствует абсолютного значения человеческой личности, верит в примат национальной или классовой жизни над личным бытием. Ни в каком христианском государстве, хотя бы даже и в христианской диктатуре, немыслимы поэтому то идолопоклонство перед вождем, тот конформизм политических сознаний граждан, тот лжерелигиозный национальный или классовый миссионизм, та прагматическая организация культуры, то зажатие личности, которые характерны для фашистских режимов. Идеократический фашизм — это совсем особый мир, особый психологический климат. Для людей и народов, не верящих в абсолютную, ибо богооткровенную, истину, которой, несмотря ни на что, суждено победить, фашистский соблазн непреодолим. Если не верить во власть истины, то только и остается, что верить в истину власти, в триумфальное шествие личной и коллективной воли, в живописную ярость вечно бушующего океана истории, не знающего различия между добром и злом и прекрасного в слепоте своего незнания.

попутная инфа
Жорж Сорель – 2 ноября 1847 (Шербур) — 29 августа 1922 (Булонь-Бийанкур).
Родился в семье обанкротившегося виноторговца, окончил Политехническую школу. Более 25 лет работал транспортным чиновником в государственном департаменте мостов и дорог. В 1891 году получил небольшое наследство, вышел в отставку и посвятил себя литературным и политическим трудам. С 1892 года жил на ренту, активно участвуя в политической жизни Франции.
В начале пути считал себя марксистом «новой школы», позже испытал влияние Анри Бергсона и Пьера-Жозефа Прудона. Резко критиковал теорию и политику Второго Интернационала.
Развивал леворадикальные идеи, но в 1909 году выразил восхищение Шарлем Моррасом — идеологом монархизма и национализма. После Октябрьской революции 1917 года стал поклонником большевизма и Ленина, а незадолго до смерти одобрил Бенито Муссолини. При этом к либеральной демократии относился с презрением. Во время Первой мировой войны занял интернационалистские позиции.
Главная работа Сореля — «Размышления о насилии» (часто указывают 1908 год, хотя первые очерки публиковались в 1906–1907 годах). В ней сконцентрированы его синдикалистские идеи. Критика реформизма и парламентского социализма. Сорель отвергал путь постепенных реформ, переговоров и веры в автоматический прогресс. Он считал, что такие подходы парализуют волю пролетариата и ведут к оппортунизму.
Насилие как «школа героизма». Сорель проводил различие: простое разрушение и криминал он осуждал, но защищал организованное, сознательное насилие рабочего класса в классовой борьбе. По его мнению, такое насилие воспитывает в пролетариате мужество, верность товарищам, готовность к жертве — качества, необходимые для будущего свободного общества.
Миф как мобилизующая сила. Ключевой тезис: для пробуждения коллективной воли и запуска революционных преобразований нужен не детальный научный прогноз, а яркий, эмоционально заряженный миф. Таким мифом Сорель видел миф о всеобщей стачке — образ, в котором все рабочие одновременно прекращают работу, парализуют капиталистическое общество и берут власть в свои руки. Он подчёркивал, что это именно миф (образ, вдохновляющий на действие), а не точный план событий.
Различение «силы» и «насилия». Сорель разграничивал эти понятия: «сила» — это организованное, легитимное давление государства (например, колониализм, империализм), а «насилие» — спонтанное, бунтарское действие народа против этой силы. Насилие, по Сорелю, призвано обозначить и углубить классовое разделение.
Цель — разрушение государства. Сорель выступал не за захват государства и использование его аппарата, а за уничтожение самой формы централизованного управления, бюрократии.
Опасность дегенерации. Он задавался вопросом: что, если рабочий класс сам потеряет революционную энергию, откажется от конфронтации в пользу улучшения быта? В таком случае, считал Сорель, капитализм окончательно победит.
Теория Сореля (иногда её называют «сорелианизмом») оказала заметное влияние на развитие теорий социализма, анархо-синдикализма, а впоследствии — и на некоторые течения фашизма.
Ссылка