Всегда что-то есть, часть первая⁠⁠

Время от времени засоряется бетонный тоннель,  и речка Горбуниха прорывается наружу. В первой городской больнице, построенной поверх реки,  начинают происходить странные вещи. Просыпаются и начинают охоту ночные соседи. Жертвами становятся беспомощные пациенты реанимации. Но они слишком лёгкая добыча, которая лишь разжигает аппетит. Под прицел попадает кое-кто из медперсонала, потом зараза утекает из замкнутого пространства больницы.

Сеня Пухлый чувствовал себя хреново. Он задыхался и жаловался на то, что печёт горло. Старая горбунья в красной вязаной шапке и плюшевой жакетке приставила к мусорному контейнеру ящик и, стоя на нём, ловко потрошила лыжной палкой пакеты с отходами, выуживая съедобное.

– В больницу тебе надо, милок! – сказала она, оглядев болезного с высоты. – Эвон как тебя раздуло. Больше центнера, поди?

– Больше, – согласился он и отправился пытать счастье в первую городскую.

Пока раздевался, дежурная врачиха брезгливо косилась на дырявый замызганный тельник, на рваные кроссовки, на сползшие с необъятного пуза старые треники. На культю Марина Александровна старалась не смотреть. Едва касаясь фонендоскопом рыхлой груди, послушала сердце.

– Ну, ничего криминального я не вижу. Кроме избыточного веса, конечно, – назидательно сказала она. – Худеть вам надо, Семён э…

– Васильевич, – подсказал Сеня, и его толстые щёки расцвели алыми пятнами.

Марина Александровна была примерно одного с ним возраста: лет тридцать, – определил Пухлый. Только она врач-кардиолог  и куколка в белом халате с бейджиком, а он  вонючий бомжара без документов и правой руки.

– Вы когда-нибудь слышали о синдроме Мюнхаузена? – спросила она.

– Это когда врут, что болеют? Но у меня…

– Вот-вот, именно. Такие люди зациклены на болезни, придумывают симптомы. А вы, Семён э… Васильевич, вы здоровы. Вон какой румяный, прямо-таки кровь с молоком!..

– Да уж… – Сеня сгорбился, кое-как оделся и, неловко потоптавшись у порога, вышел из кабинета.

А ночью Пухлый загнул копыта в старом парке за вокзалом. Прилёг вечером на скамейку под фонарём, а встать уже не смог. В пять утра его обнаружил дворник. Голова, тулово и ноги целы. А руку шайтан откусил. Лежит дохлый совсем, не дышит. Ветер вырвал из толстых пальцев единственной руки бумажку. Дворник подобрал листок, поднёс к свету. Читать по-русски  Абдуллох ещё не выучился. Зато крепко-накрепко запомнил приказ начальства: чтобы на участке было чисто, никакого мусора! Скомкав бумажку, сунул в чёрный пластиковый пакет. Хотел было и тело прибрать, но такого большого мешка у него не было. Дворник оглянулся и, не заметив вокруг ни души, потянул жмура за куртку. Тело грузно шмякнулось, впечаталось мягким боком в асфальт. Щека сплющилась как дырявый резиновый мяч, один глаз открылся.

Абдуллох вспотел, пока волок тело за скамью. Дальше – по газону, под уклон – легче пошло. По каменным плитам вообще хорошо покатилось. Чёрная вода жирно чавкнула, попробовала проглотить, но сходу не получилось и тогда – в предвкушении долгого пиршества – потащила подачку в дыру тоннеля. Когда-то здесь стояли решётки, но теперь вход для трупов и другого мусора был свободен. Шайтан его знает, где могут выплыть останки несчастного. Абдуллох ходил как-то за железную дорогу – на ту, парадную, строну. Но там – привокзальная площадь и три отходящих от неё проспекта. А речка за железкой не вынырнула: как ушла здесь под землю – так и с концами. Дворник отряхнул с колен налипшие листья – и вовремя: к вокзалу через парк потянулись люди на шестичасовую электричку.

***

Марина зашла в реанимационный блок. Мужчины и женщины, старые и молодые –одинаково голые. Одинаково опутанны трубками. Одинаково напряжённые лица: тревожные брови, открытые рты. Живые мертвецы потихоньку отходили от наркоза и нюансов операций. Но ведь дышат. Живы. Спасены. Теперь только время…

Тишину вспороли крики – будто вороний грай из окна. Надсадно каркала и сучила синюшными ногами бабуля из второго бокса. Сухонький кулачок норовил стукнуть медсестру, заклеивающую пластырем иглу на сгибе бабкиного локтя. Крик старухи будто послужил сигналом.

И началось…

Один пациент лягнул толстой, как у слона, ногой капельницу, и та грохнулась на кафельный пол; во все стороны брызнули инфузионные растворы и осколки флаконов. Другой – вбил себе в голову, что медики собрались разобрать его драгоценный организм на органы. В борьбе за свободу немолодой дядька вёл себя как малый ребёнок: выплёвывал таблетки, лягался и даже умудрился укусить медсестру за руку со шприцем.

Во всех трёх боксах раздавались безумные крики:

– Сволочи! Ур-роды! Пустите меня, живодёры! Пусти-ите, мать вашу так-перетак и разэтак!

Больные, пережившие инфаркт миокарда и только что лежавшие в беспамятстве после хирургических вмешательств, будто взбесились. Они орали и матерились, выдёргивали из вен трубки катетеров и, перебирая немощными ногами, норовили убежать вон, подальше от «живодёров».

Марина пыталась увещевать пациентов.

– Что вы делаете? Вам нельзя кричать и двигаться! Вы же после операции! Иглы, датчики… О, боже!..

Врачи, сёстры, санитары, – все, кто был свободен, бросились спасать буйных пациентов от них самих. Ночь выдалась тяжёлой.

Где-нибудь в психиатрической клинике массовый психоз – дело обычное. Но в отделении неотложной кардиологии это выглядело непривычно и жутко. Марина сидела в ординаторской и листала медицинский справочник. Он описывал несколько видов постинфарктных состояний, но не объяснял произошедшее сегодня. Похожие отклонения после операции бывают у сильно пьющих людей. Но почему обезумели одновременно почти все пациенты? Не все же они алкаши!

Марина вышла в коридор.

Из задумчивости вывело дребезжание. Навстречу с приличной скоростью неслась каталка. Всё быстрее и быстрее. Неотвратимо надвигались торчащие из-под простыни громадные ступни. Марина едва успела отскочить. Вжалась в стенку узкого коридора. Старая, без поролона и дерматина – таких в отделении уже давно не было – каталка поравнялась с доктором и притормозила. Под простынёй угадывались очертания большого тела: крупная голова, гора живота, внушительные стопы. Ногами вперёд… Почему здесь – в переходе между корпусами? Почему никто не сопровождает? Марина откинула простыню и отпрянула: на каталке лежал давешний бомж, тот самый румяный толстяк  с ампутированной кистью правой руки. Только теперь вместо румянца по одутловатому лицу разливалась синюшная бледность. По голове и телу змеились уродливые швы, какие остаются обычно после вскрытия: патологоанатомы за красотой особо не гоняются.

Значит, бомж всё-таки умер?.. Ох, как нехорошо получилось. Не отказала бы ему в госпитализации, был бы жив. Покойник приоткрыл один глаз и тут же закрыл его. Подмигнул?.. Живой, что ли? Да нет, показалось. Вон и пятна характерные… От трупа повеяло холодом. Холодом сковало позвоночник доктора. Марина стояла ни жива ни мертва, провожая глазами самостоятельно путешествующего на каталке покойного Сеню, пока он не скрылся за поворотом.

«Что за бред? – рассуждала она, придя в себя. – Почему нет никого из персонала? И как он здесь оказался? В морг этим коридором не возят, не связан он с покойницкой. Да и нет никого, кто бы вёз. Куда он направился?»

Марина развернулась и пошла обратно. Коридор был пуст. За поворотом тоже никого. Она дошла до отделения. Сёстры на посту не видели никакой каталки.

У двери ординаторской стояла испуганная женщина.

– Марина Александровна? – спросила она. – Вы лечащий врач моего мужа? Его привезли к вам вчера утром. По телефону сказали: прооперировали, в реанимации, сегодня можно навестить. Но почему-то к нему не пускают…

– Потапов? Шестьдесят пять лет? Работающий пенсионер?

Женщина кивнула, блеснув сединой на корнях рыжеватых волос.

– Скажите, он злоупотреблял спиртным?

– Да нет, не очень… А при чём здесь это? Его же с инфарктом привезли… трезвого.

– Да, действительно, у вашего мужа случился мелкоочаговый, заднебоковой инфаркт миокарда левого желудочка с распространением на переднебоковую стенку. Вчера ему сделали ангиопластику со стентированием…

По мере того, как Марина сыпала медицинскими терминами, стараясь не смотреть с откровенным осуждением на давно не крашеные волосы собеседницы, та становилась всё бледнее. Нервно теребя платочек, она спросила:

– И что не так? Почему не отвечает на звонки?

– Видите ли, у вашего мужа энцефалопатия сложного генеза.

– Что это, доктор? Скажите человечьим языком.

– У него психоорганический синдром. Вечером ваш муж совершенно потерял над собой контроль. Дрался с сёстрами, матерился, укусил санитарку, выплюнул таблетки… Пришлось его зафиксировать, успокоить.

– Что? Не может этого быть. Он не такой… Пустите к нему. Меня он послушает.

– Нет. Это невозможно. – Марина начала терять терпение. – Я же вам говорю: его привязали к кровати, укололи и… Он сейчас спит.

– Но почему это… этот синдром?..

– Такое обычно случается с алкоголиками.

Жена Потапова была поражена.

– Да он не очень… пьющий.  Так, иногда, по праздникам,  – сказала она, пытаясь  заглянуть в лицо доктора. – И что мне теперь делать? Когда я смогу увидеть мужа?

– Когда ему станет лучше, мы вам сообщим.

Показывая, что разговор окончен, Марина повернулась идти. И чуть не столкнулась с голым человеком. Грузный, обмотанный серой больничной простынёй, он шествовал по коридору прямо на неё. Стриженую голову опоясывал безобразный шов. Стягивая кверху кожу одного века так, что обнажался жуткий желтоватый глаз, шов спускался со лба, змеился вдоль пухлой щеки к шее и уходил по необъятному животу ниже, под простыню.

Это был покойник со старой каталки. Только теперь Сеня Пухлый топал пешком, ступая босыми ногами по бетонным плитам и поддерживая сползающую с чресл простыню обрубком руки. Здоровую руку мертвец протягивал к доктору, единственный глаз смотрел, не мигая.

Марина вскрикнула, крутнулась на месте и бросилась бежать. Шедшая впереди жена больного Потапова оглянулась.

– Что-то ещё? – испуганно спросила она.

Марина была рада, что в коридоре оказалась эта живая и тёплая женщина. Схватив её за руку, Марина со страхом оглянулась. Коридор был пуст.

– Вы никого здесь не видели?

– Нет. Только вас. Что случилось, Марина Александровна?

– Нет, ничего. Как только вашему мужу станет легче, мы вам позвоним, – повторила Марина и побрела в ординаторскую.

***

Наконец Тамаре Потаповой разрешили навестить мужа.

Облачённая в белый халат, маску и шапочку-шарлоту, она едва поспевала за медсестрой. Та зашла в один их трёх реанимационных блоков, разделённых стеклянными перегородками, ткнула пальцем на привязанного к кровати доходягу.

– Ваш?

– Мой, – приглядевшись, ответила Тамара.

Да, это был её Гошка, но что с ним случилось? Сизая щетина, отсутствующий взгляд в потолок, распахнутый рот, гнилостный запах. Снизу подвешен мешок с бурой жидкостью, поступающей по прозрачной трубочке из катетера между ног.  Руки и ноги накрепко привязаны к кровати.

– Гоша! – позвала Тамара.

– Тётенька а можно ослабить мне повязки слишком туго буду вам очень признателен, – проговорил Гошка бесцветным голосом без пауз и интонаций.

Тамара задохнулась от жалости. Сорвала с себя маску:

– Гошка, родной, не узнаёшь? Посмотри на меня: это я, твоя Томочка. Сейчас развяжу тебя, потерпи немножко.

– И мы пойдём домой? – Гоша моментально оживился.

– И домой пойдём, только не сегодня, а немного погодя, – щебетала Тамара, развязывая узлы на простыне, проходящей через грудь подмышками и намертво привязанной к спинке кровати.

Жгуты на руках и ногах так просто не давались.

– Да, что же это такое? Распяли человека. Сейчас, сейчас, мой хороший.

Справившись с узлами, Тамара осторожно приподняла за плечи и усадила мужа на кровати. Растёрла холодные ладони. На запястьях и подмышками кровоточили ссадины. На сгибе локтя – торчала едва прикрытая бинтиком канюля для иглы. На другой руке от подмышки до кисти разлилась лиловая с жёлтыми разводами гематома. На груди белели круглые нашлёпки для электродов.

– Господи, ни одного живого места…

– Как ты меня нашла, Томочка?

– А чего тебя искать? Куда отвезли на скорой, там и находишься.

– В Новосибирске?

– Да, нет же. У нас, в первой городской больнице, на Бардина.

– Вот и они мне говорили, что в первой горбольнице. А я не верю.

– А ты думаешь, где?

Гоша понизил голос, будто сообщал страшную тайну:

– А я думаю, что меня увезли в Новосибирск и держат взаперти на какой-то перевалочной базе, готовятся разобрать на органы и продать китайцам.

Тамара рассмеялась.

– Да ну тебя, Гошка, кому нужны твои органы? Сам подумай, тебе шестьдесят пять лет, не молоденький, поизносился изнутри и снаружи. Твои органы годятся только тебе самому. А больше никому они не нужны. Даже китайцам.

– Правда? – Гоша пытливо заглянул в лицо.Так смотрят дети, заподозрив взрослых во лжи. – В больнице, говоришь? А что со мной?

– А ты не помнишь?

– Нет.

– У тебя случился инфаркт. Дома. В шесть часов утра мы вызвали скорую. Тебя привезли сюда и стали лечить.

Тамара  взяла из тумбочки зубную щётку, почистила Гошке рот, заставила выплюнуть густые ошмётки отслоившейся слизистой.

– Ты смотри! – удивилась санитарка, крепкая девица с сиреневой прядью волос в шевелюре. – Сидит как паинька, слушается. А почему до этого кричал, царапался, кусался? Зря вы его отвязали. Мы его вчера вчетвером скручивали…

– Пусть отдохнёт. Я потом опять привяжу. Простите нас. Он больше не будет, да, Гош? – Спросила Тамара и сунула в карман санитарки пятьсот рублей. – Принесите воды, пожалуйста.

– Дивлюсь я, какой смирненький, – сказала санитарка, ставя тазик на тумбочку.

– Вот ты пришла – и сразу легче стало. Знаешь, Том, я совсем потерялся. Мне разные видения приходят. На реке лесосплав, я тону, ко дну иду, а брёвна над головой смыкаются, никак не могу выбраться. Так страшно…

– Ну, ну, ладно, малыш, будет тебе. Скоро выздоровеешь, и всё плохое забудется, – ласково приговаривала Тамара, обмывая тело мужа.

Уложив Гошу на кровати, Тамара аккуратно, не туго, привязала руки и ноги. Присела перед тумбочкой, намереваясь навести в ней порядок.

Внезапно завозился и закричал что-то нечленораздельное сосед за пластиковой ширмой. К нему подошли. Раздался окрик:

– Чего орёшь, гад? Фу, а сопливый-то какой! Как вы задолбали, уроды! Идите, девки, сюда, свяжем этого гада покрепче, чтобы не дёргался. Только пикни мне! Сейчас зафигачу дозу…

Тамара сидела на корточках, скрытая от глаз Гошиной кроватью, и боялась себя обнаружить. К счастью, процедура укрощения строптивца проходила недолго. Услышав удаляющиеся шаги, Тамара вышла из укрытия и выскользнула в коридор.

За поворотом, у лифта стояла Марина Александровна.

Тамара поздоровалась и спросила, когда Георгия Потапова переведут в палату.

– Вы же видели, он не совсем адекватен. Не может себя обслуживать. В реанимации находится под неусыпным присмотром, а в отделении ухаживать за ним будет некому.

– Я бы сама могла ухаживать…

Раскрылись двери лифта, и Марина, кивнув на прощание, занесла ногу через порог.

– Стойте! – закричала Тамара и, схватив за руку, едва успела удержать доктора.

– Что вы себе позволяете? Зачем вы меня трогаете? – Марина возмущённо дёрнула руку.

Но Тамара держала крепко.

– Вы чуть было не упали. Смотрите: дверь открылась, а кабины лифта за ней почему-то нет.

Они заглянули в проём. За дверью зияла темнотой жадная глотка шахты.

***