Ужасы: Тёплый лёд⁠⁠

Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Мишка складывал сосульки в пакет. Обычный — из «Пятёрочки», с ручками. Обламывал под козырьком подъезда аккуратно, двумя пальчиками, и нёс домой. В морозилку. Между пельменями и замороженной брокколи, которую никто никогда не ел.

— Пап, смотри какая.

Серёга посмотрел. Сосулька как сосулька. Длинная, мутноватая у основания, ближе к кончику — прозрачная.

— Класс, — сказал он. Ему было не до сосулек.

Четвёртый день. Четвёртый — если считать от последней бутылки «Журавлей», которую он допил в понедельник в три часа ночи, сидя на кухонном полу. Линолеум холодный. Это он помнил. Руки дрожали тогда, и дрожат сейчас — мелкой дрожью, как у стиральной машинки на отжиме. Забавно. Незабавно.

Тамара забрала бы Мишку, конечно. Но Тамара в Краснодаре у матери, и Серёга сказал ей «всё нормально», и она поверила, потому что хотела поверить. Потому что так удобнее. Потому что одиннадцать лет жизни с алкоголиком учат верить в «всё нормально» — чтобы не свихнуться самой.

Ночью он не спал. Вообще. Ни минуты.

Лежал и слушал, как что-то капает.

Кран? Серёга проверил оба — на кухне и в ванной. Закрыты. Не течёт. Вернулся в комнату. Лёг. Капает. Кап. Кап. С интервалом секунд в семь-восемь. Иногда — двенадцать. Иногда — три подряд, будто торопится.

Он встал, прошёл на кухню. Включил свет. Жёлтая лампочка, двадцать ватт — Тамара ненавидела яркий свет; он так и не заменил. Открыл морозилку.

Пакет промок.

Мишкины сосульки подтаяли, хотя морозилка работала — Серёга потрогал стенку, пальцы чуть прилипли. Холодно. Минус восемнадцать. Но сосульки потекли, и на дне пакета — лужица. Странного цвета. Не то чтобы... Серёга наклонился ближе.

Вода была слишком прозрачная.

Это звучит идиотски, он понимал. Вода — она и есть прозрачная. Но эта была прозрачная иначе. Как будто через неё видно больше, чем должно быть видно. Как будто дно пакета — глубже, чем пакет.

Серёга закрыл морозилку.

— Белочка, — сказал он вслух и почти засмеялся. — Привет, белочка.

Четвёртый день, классика. Врач в поликлинике говорил — третий-пятый день самый поганый. «Могут быть галлюцинации, Сергей Николаевич. Зрительные, слуховые. Тактильные — реже, но бывает. Если увидите что-то — это не реальность. Запомните.»

Серёга запомнил.

Он сел за стол. За окном — двор. Фонарь. Январь на излёте, грязный снег, детская площадка с погнутой горкой. Мишка с неё катается, хотя Серёга просит не надо — ржавая, можно порезаться. Мишка катается всё равно. Ему шесть, ему плевать.

Кап.

Серёга посмотрел на морозилку. Закрыта. Но капает — откуда-то из-под уплотнителя, по белой дверце, на пол. Капля. Ещё одна. Прозрачные, почти невидимые на белом.

Он подошёл, потрогал каплю пальцем.

Палец замёрз. Мгновенно, до кости — как будто сунул руку в жидкий азот. Серёга отдёрнул ладонь, зашипел; подушечка указательного побелела и потеряла чувствительность. Он сунул палец в рот — тёплое, солёное, больно.

— Так, — произнёс он. — Так.

Тактильные галлюцинации. Бывает. Врач предупреждал.

Он вытер пол тряпкой — осторожно, не прикасаясь к воде голой кожей, — тряпку бросил в ведро и вернулся в комнату. Лёг рядом с Мишкой. Мишка спал, закинув руку за голову, рот приоткрыт, сопит. От него пахло детским шампунем и чуть-чуть — улицей. Холодом.

Серёга закрыл глаза.

Кап. Кап.

Он считал капли. На двадцать третьей уснул — или провалился куда-то, что на сон было непохоже. Темнота, но не тёмная, а пустая. Как экран выключенного телевизора. И в этой пустоте — звук. Не слово, не фраза. Что-то, что было почти словом. Почти знакомым.

Проснулся — и забыл.

* * *

Пятый день.

Мишка ушёл в садик. Серёга довёл его до двери группы, руки в карманах, чтобы воспитательница не заметила тремор. Вернулся. Сел на кухне. Кофе. Телефон. Новости, которые он не читал — глаза скользили по заголовкам, буквы плыли, как мальки в мутной воде. Нормально. Для пятого дня — нормально.

Морозилка гудела ровно, как всегда.

Он открыл её.

Сосулек стало больше.

Серёга стоял и пялился. В пакете лежало штук пятнадцать — вчера было семь. Или восемь. Он не считал, но разницу видел. Новые сосульки были другие: тоньше, длиннее, и прозрачные — той самой прозрачностью, от которой что-то дёргалось внутри, как рыба, попавшая не на тот крючок.

Мишка донёс утром? Нет. Мишка ел кашу, потом одевался, потом вышли. Никаких пакетов. В подъезде сосулек нет — тепло, всё тает на первом этаже.

Значит, кажется. Ему кажется.

Он закрыл морозилку. Открыл. Пятнадцать. Закрыл. Открыл. Пятнадцать.

— Ладно, — сказал Серёга. — Пятнадцать. Ок.

Вылил кофе — руки тряслись, часть пролилась мимо раковины, на стол, на штаны — и включил телевизор. Работал. Потом перестал. Потом снова заработал, но звук шёл с задержкой, и ведущая открывала рот, как рыба. Опять рыба — он переключил. Документалка. Голос рассказывал о спутнике Юпитера, Европе. Подо льдом — океан. В океане, возможно, жизнь. Лёд на поверхности — километры; прозрачный местами, невозможно прозрачный...

Серёга выключил телевизор.

Включил.

«Температура на поверхности — минус сто шестьдесят. Ледяные образования могут достигать...»

Выключил.

Тишина.

Кап. Кап. Кап.

Он посмотрел на морозилку. По дверце снова текло. Медленно, одна капля за другой — и каждая, добравшись до пола, не разбивалась, а расплывалась аккуратно, сохраняя форму идеального круга. Он подставил ладонь — не пальцем, ладонью, больше площади, так безопаснее, — и тут же понял, что думает как безумный.

Капля упала на ладонь.

Холод. Но не ожог — просто холод. Глубокий. И на секунду — на одну-единственную — он увидел. Через каплю. Как через линзу. Что-то далёкое, синее, исчерченное трещинами. Горизонт, которого не может быть в капле воды. Ледяной, плоский, чужой.

Серёга стряхнул каплю. Вытер руку о штаны.

Сел на пол.

На кухне пахло старым линолеумом и чем-то ещё — не озоном, нет. Чем-то, для чего у него не было слова. Холодным. Не зимним холодным — другим. Пустым.

Он достал телефон. Набрал Тамару. Гудки. Гудки. Гудки. Голосовая почта.

— Том, — сказал он. Голос хриплый, чужой. — Том, перезвони. Мне... нехорошо. Просто перезвони.

Положил телефон на пол. Посмотрел на морозилку.

Дверца была приоткрыта. Щель — в палец шириной. Оттуда тянуло холодом и тем запахом, пустым.

Он не открывал дверцу. Точно не открывал. Он всегда закрывает — Тамара приучила, «Серёж, морозилка!» — и у него в мышцах осталось, автоматически, щёлк.

Не открывал.

Серёга встал — колени хрустнули, сорок один год, мать его — и подошёл к холодильнику. Заглянул в щель.

Внутри было синее.

Не свет. Не подсветка — у их морозилки нет подсветки. Синее — как то, что он видел в капле. Далёкое. Ледяная плоскость, уходящая за горизонт, и небо — чёрное, без звёзд, только огромный полосатый шар у самого края; чужое солнце, или планета, или что-то, чему нет названия.

Серёга захлопнул морозилку. Прижался к ней спиной. Сердце колотилось так, что в ушах гудело.

— Белочка, — сказал он. — Привет. Узнал тебя.

Голос дрожал. Он засмеялся — коротко, хрипло, некрасиво. Потом перестал, потому что из морозилки постучали.

Тихо. Осторожно. Костяшками — тук-тук-тук.

Не может быть.

Тук-тук.

Серёга отскочил. Встал у противоположной стены. Два метра. Маленькая кухня. Хрущёвка. Жёлтый свет, двадцать ватт.

Тук.

Пауза.

Тук-тук-тук-тук — быстро, нетерпеливо.

А потом — голос. Из морозилки. Или из-за неё. Или изнутри Серёгиной головы — уже не разобрать. Тихий, с присвистом, как сквозняк в оконной щели, но внятный. Слишком внятный для того, чего не существует.

«Серёга.»

Он не ответил.

«Серёга, открой.»

— Нет, — сказал Серёга.

«Тут холодно. Серьёзно, мужик, открой.»

Голос — знакомый. Почти. Витька? Витька Сомов, сосед с пятого, с которым пили в гараже лет пять назад. Пока Витька не попал в больницу, а из больницы — на кладбище. Цирроз. Тихо, быстро, без лишних слов — как Витька и жил.

— Витя? — прошептал Серёга.

Тишина.

«Не Витя,» — сказал голос. — «Но если тебе так легче — пускай Витя.»

Серёга сполз по стене на пол.

«Мишка сосульки принёс — молодец пацан. Правильные сосульки, с нашей стороны. Через них — можно. Понимаешь? Как мост. Как дырка. Он нашёл — а дети находят, они всегда находят, у них глаза ещё не зашорены.»

— Какой стороны, — голос Серёги был плоский. Без вопросительной интонации. Он не спрашивал. Он проваливался.

«Это не та планета, Серёга,» — произнёс голос мягко, почти ласково. — «Это не та планета. Уже давно.»

Кап.

Капля упала на линолеум. Потом ещё одна. Серёга сидел на полу и смотрел, как из-под дверцы морозилки растекается лужа — прозрачная, невозможно прозрачная, — и в ней, как в линзе: синий лёд, чёрное небо, полосатый шар.

Лужа ползла к нему.

В коридоре щёлкнул замок.

Мишкин голос — «Пап, нас раньше забрали!» — и топот, и шуршание куртки, и воспитательница в дверях — «Сергей Николаевич, мы звонили, вы не отвечали...»

Серёга моргнул.

Кухня. Линолеум сухой. Морозилка закрыта. Плотно. Тихо. Никаких капель. Никаких луж. Жёлтый свет, двадцать ватт.

Мишка забежал, обнял за коленку.

— Пап, я ещё сосулек принёс! Большие! Там такие длинные были — я еле доломал!

В руке — пакет. Не из «Пятёрочки», другой, прозрачный. А в пакете — три сосульки. Длинные, тонкие. Прозрачные. Той самой прозрачностью.

— Я их в морозилку? — спросил Мишка.

Серёга посмотрел на сына. Потом на пакет. Потом на морозилку.

— Мишка, — сказал он. — Где ты их взял?

— На площадке. С горки. Они там висели.

— С горки.

— Ну да. Только они не ледяные. Ну, ледяные, но... — Мишка протянул пакет. — Потрогай. Они тёплые.

Серёга протянул руку. Коснулся сосульки через полиэтилен.

Тёплая. Ледяная — и тёплая. Как кожа. Как живая.

В морозилке что-то тихо — очень тихо, на грани слышимости — стукнуло.

Тук.

Мишка улыбнулся.

— Они стучат, когда новые приносишь. Ты не знал?

Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tyoplyi-lyod