Цок-Цок⁠⁠

Серая махина общаги на фоне звездной ночи казалась самым зловещим местом в канун Нового года. Свет горел всего в паре окон - остальные же помещения были либо непригодны для жилья, либо брошены. Через снежный двор прошли парень и девушка, явно подвыпившие; весело хохоча, они прошли мимо разломанного домика, мимо горки с вырванным «языком» ската и мимо черного как ночь «Чероки», притаившегося в темноте.

- Ну и чё, прессанем мы его, а потом чё? Если он с ментами, то стуканет сразу же. Или они его вообще пасут, и будет «мы его - они нас». Вон, в хибаре той на площадке сидят и в бинокль палят, - в темноте машины после долгого молчания раздался голос Сани Хирурга.

- Саня… Ты вроде медик, а вроде… - перебил его Миха Кран. Он сидел с сигаретой, дым от которой шел прямо в тонкую щель между стеклом и металлом. - Хан же сказал: в расход не пускать. Так, стукнуть пару раз для понимания сути вещей - и все. Баста.

- Ну-ну, - Саня огрызнулся. - Ну, ладно. Мусора если явятся - скажем, что мы его ангелы-хранители, сунем им пачку зеленых и пусть они считают, а мы под шумок свалим. - Хирург заржал на весь салон.

- Ага, главное, чтобы нам потом не сунули. У Хана вроде все привязаны, чё он нас тогда послал Гриню «учить»? - Миха задумался, толкнул бычок в окно и закурил новую сигарету.

- Да чё, сказал же, сдал его Гриня куда-то выше. Хан же в депутаты нынче пошел, а тут Гриня кому-то намалевал про его дела - и все, начали крысы рыть. А Грине, поди, пообещали защиту и виллу за бугром с телками.

- Ну ну, с телками..и с телятами - Миха глянул на часы. - Пошли, наверное, щас квасит сидит. К месту будет наш визит.

В общежитии воняло кислыми щами, застарелой мочой и перегаром. Свет пробивался из-под двери сто пятнадцатой комнаты, были слышны какие-то вялые всхлипы и смех. Миха постучал в дверь, а Хирург встал сбоку, в тень.

- Шапку стяни, - кивнул Миха на Саню. Тот стоял в дубленке, надетой поверх олимпийки спортивного костюма «Адидас».

С той стороны кто-то заворчал, прошаркал к двери, отодвинул щеколду. В проеме между косяком и дверью появилось недовольное щуплое лицо в ботанских очках.

- Вы чё тут все, пооху... - лицо не успело договорить, как кулак Хирурга впечатался в переносицу, с хрустом сломал очки, и хозяин комнаты пластом свалился на пол.

Миха резко дернул дверь, они с Хирургом переступили тело и вошли. Обшарпанные стены с «многослойными обоями», шифоньер у входа, стол, электрическая плитка, чайник и кровать. На кровати сидела голая девушка с усталым, разочарованным лицом.

- Мальчики, вы чего... я троих не потяну, - разочарованно промямлила она.

- Ты чё, мать, - Хирург ухмыльнулся, заталкивая шапку в карман дубленки для солидности. - Этот, - он указал на тело на полу, - тебя бы вокруг пальца обвел, попользовал - и все, гуляй. А мы честные люди. - Саня достал из кармана стодолларовую купюру,глянул на неё, поморщился и выудил несколько зеленых бумажек номиналом поменьше.

- На вот, - протянул он девушке. - И домой вали, нечего тут ползать.

Та лениво встала с кровати, надела шубу на голое тело и, шатаясь, пошла к двери.

- А он? - обернувшись, кивнула она головой на лежащего.

- А он хорошим людям гадости делает, - ответил Миха и зло зыркнул на даму.

Она закатила глаза, цокнула, хлопнула дверью и пошла по коридору. Когда шаги стихли, Саня взял со стола почти пустую бутылку «Советского», полил на лицо «ботану», а когда тот начал моргать, с улыбкой сказал:

- Ну здравствуй, Гриня.

Гриша Безнадега, щуплый очкарик в растянутой майке-алкоголичке, сидел у чугунной батареи. Точнее, висел на наручнике, пристегнутом к трубе. Миха расхаживал по комнате, сжимая кастет, а Хирург сидел напротив Грини на корточках.

- Ну чего ты молчишь, Григорий? - спросил Хирург, вытирая окровавленные костяшки о штанину. - Язык проглотил? Или зубы мешают?

- Не надо… Саня… - просипел Безнадега. - Сдал нас Хан… С ментами он… В депутаты лезет, в администрацию. Ему чистым надо быть… А мы - грязь… Вы меня сейчас завалите, а завтра вас самих…

- Ты прекрати разглагольствовать, Гринь, - Миха остановился напротив прикованного. - Тебе чё мусора-то сказали? Что своих сдал и будешь на Рублевке жить? Или чё? В погоны тебя нарядят?

- А чё? Тоже хочешь? - Гриня улыбнулся, на разбитых губах вздулись кровавые пузыри. - Ты скажи чё хочешь - я передам.

- Да чё ты с этой крысой базаришь? Пошли, зубы не выбили - пусть спасибо скажет, - Хирург встал, вытер руки о штаны.

- Крыса… - Гриша вдруг истерично хихикнул, разбрызгивая красные капли. - Дураки вы… Волки позорные… Вас же тоже спишут… Как тару в стеклопункте… А потом будут петушить как шлю…

Он не договорил. В его подбородок врезался ботинок Сани, голова Грини откинулась и с влажным хрустом ударилась о батарею. Хирург схватил Безнадегу за волосы и второй рукой начал бить его по лицу.

- Стой, стой, стой! - Миха схватил Саню за плечо и дернул на себя. - Ты чё наделал?

- А чё он моросит? - с бешеными глазами Саня смотрел на Миху. - Э, бошку подними.

Гриня не ответил. Голова опустилась на грудь, он не двигался.

- Ты чё натворил, баклан? - Миха кинулся к Безнадеге, схватил его сзади за голову и тут же отдернул руку. Вся ладонь была в крови, темной и густой.

... - Значит так, - голос Хана в трубке был каким-то пустым и в то же время всеобъемлющим, будто кроме него в комнате больше не было пространства. - Во-первых, вас бы поломать и... Во-вторых, хату жгите. В-третьих... в-третьих, валите за город, мне похер куда, в область, в Челябинск, на Карибы. Чтобы до февраля вас в городе не было. Про бабки забудьте, меня не колышет, на что вы существовать будете. Все, отбой.

В трубке все затихло. Миха и Саня стояли, казалось, даже не дышали. В трубке снова зашуршало:

- И к матери этого заедьте. Придумайте что-нибудь, мол, на север там уехал тайгу валить. А то некрасиво выходит.

Раздались короткие гудки.

- Я пойду это…тачку прогрею, - проговорил Миха, достал из кармана «Зиппо» и молча протянул Хирургу. Тот взял зажигалку, отогнул лист обоев, отщелкнул крышку и чиркнул колесиком.

Подъезд Гришиной матери встретил их запахом кошек и жареной картошки. Утром они с Саней заехали в гастроном, купили конфеты, искали цветы, но поиски закончились после ответа пергидрольной продавщицы: «нехер херню спрашивать в дубак такой».

Дверь открылась не сразу. Звякнула цепочка, и в щели показалось сухонькое личико старушки.

- Кто там?

- Лидия Павловна? - Саша натянул улыбку. - Мы от Гриши. Друзья его.
- А..ну входите, входите…

В квартире было бедно, но чисто. На комоде тикали ходики, пахло корвалолом, сквозь коридор было видно чашку на кухонном столе, из которой шел пар. Старуха слушала их молча, сжимая в узловатых пальцах край застиранного халата.

- ...В общем, уехал он на заработки, Лидия Павловна, - врал Саня не краснея, стараясь не смотреть ей в глаза. Глаза у нее были странные. Словно бельма, но такие черные, будто душу насквозь видят. - Просил заехать и Вам конфет передать, сам не успел, а то поезд, вот. - Выдохнул Саня.

Он сунул ей коробку.

Старуха молчала долго. Потом кивнула, будто своим мыслям, пристально посмотрела на Миху с Саней, и на секунду показалось, что в глазах Лидии Павловны блеснул мерзкий, противный огонек недоверия.

- Уехал значит. Ну, хорошо, в городе-то опасно, а там лес, тишина, в общем - благодать, - сказала Лидия Павловна, подняла голову и улыбнулась, обнажая белые, как снег за окном, зубы.

- Ну, мы пойдем, Лидь Пална, - Миха толкнул Саню в бок и попятился назад.

- А чай-то? Блины свежие, перед вами сготовила, - сокрушалась старушка. - У меня и варенье есть, малиновое.

- Да мы сытые! Ну это,всего Вам! - проговорил Саня и шагнул с виноватым видом в подъезд, натягиваю шапку.

Миха тоже по-глупому было начал давить лыбу и пятиться к выходу, как Лидия Павловна схватила его за рукав, как ястреб хватает непутевую мышь.

- Ты возьми вот обережек. - Она что-то вытащила из кармана халата, сунула в ладонь и сама же ее закрыла. Богатырский кулак она обхватила обеими руками. - Работа рисковая у вас. Это вот тебе и товарищу твоему оберегом будет. Вы еще молодые, не дай... - она осеклась, - чтобы не случилось ничего.

- Спа...спасибо, - выдавил Миха и вышел в подъезд, едва не споткнувшись о порог. Хлопнув дверью он глянул на руку, в которую старуха что-то пихнула.
В ладони оказалась какая-то глиняная фигурка лошади. Шершавые края неприятно цеплялись за кожу, а глаза лошади были выколоты, и вместо них зияли черные углубления.Миха молча потряс ее. Ему показалось, что внутри она полая. Он попытался заглянуть внутрь через глаза фигурки, повернул ее, указательным пальцем надавил на ухо, а большим придерживал лапу. Указательный палец что-то кольнуло, едва он надавил на ухо чуть сильнее, вглядываюсь в темноту внутренностей лошади. Миха выругался, тут же сунул фигурку в карман и глянул на место укола. Там из пальца показалась капля крови, такая, будто лезвием ткнули.
- Ах ты сука, мустанг, бля - выругался он и прижал палец к губам, спускаясь по лестнице.
«Сдам фарцовщику, бабок, наверное, получу, как за иконы» - пронеслось в голове перед тем, как Миха вывалился на улицу из душного подъезда. Около дома уже чернил воздух выхлопом “Чероки”
- Ну че, мчим? - с довольной рожей кинул Саня и хлопая костяшками по стеклу.
- Ага, мчим. - Миха хлопнул дверью. - На рынок за мясом к Армену заедем, да горячего возьмем.

На “Колхозном” царила предновогодняя суета. Какой-то грузный мужик в пальто стоял у отдела игрушек и выбирал между плюшевым медведем и конструктором, одетые в какое-то тряпье баба с ребенком ходили по рядам и просили “на праздничек”, отовсюду слышался неразборчивый грай.
- А говорят,  денег нет у народа, всем баранками зарплату выдают - пробубнил Миха.
- А что, праздновать-то охота. Да и говядина тут ,наверное, - соя одна или человечина, а в шампуне наливают одеколон - Саня зажал ноздрю пальцем и высморкался под ноги какому-то прохожему мужчине.
- Молодой человек, что за бескультурье?! - возмутился было тот и отступил на шаг назад, поправляя очки.
Саня хотел было что-то возразить и уже сжал кулак и шагнул навстречу, но тут грудь ему перегородила чья-то рука в шубке.
- Дорогой, зачем настроение людям портишь, праздник на носу!
Из-за пустующего прилавка показался человек в фартуке, почти до голеней.
Саня и Миха повернули головы и чуть не ослепли от белоснежной улыбки Армена. На фоне черной щетины она выглядела как прожектор.
- Да он сам, под ноги, прошу прощения - харкнул! - возмутился мужичок, но подойти к компании не решался. Армен все так же улыбался и смотрел на него, но ничего больше не говорил. Мужчина помялся с ноги на ногу, развернулся и пошел дальше по ряду, изредка озираясь.
- Ну, чего изволите? - Армен с улыбкой повернулся на Миху и Саню.
- Нам бы че-нить покрепче и че-нить посытнее, свинину там, говядину - Миха полез в дубленку и вытащил несколько зеленых купюр.
- Вот это дело, выбирайте на свой бюджет - продавец улыбнулся еще шире и открыл незаметную дверь в стене, за прилавком.

Они вошли в темный предбанник, и пройдя вниз по лестнице куда-то вниз сквозь развешанные шубы и ковры вышли к еще одной двери, около который сидел бугай в кожанке,листал Плейбой,цокая переворачивал страницы в свете тусклой лампочки. Увидев процессию, он закрыл журнал и вытянулся во весь рост, складывая руки на груди.
- Жор, свои - Миха хмыкнул и протянул руку здоровяку. Тот улыбнулся краем рта, пожал руку и отошел от двери, а Армен подойдя к двери, по хозяйски толкнул ее внутрь.

За открытой дверью пахнуло подвальным холодом, стылым бетоном и густым, сладковато-ржавым запахом сырой крови. Железная лестница вела вниз, в тускло освещенный бункер, бывший когда-то советским бомбоубежищем.

Гудели старые лампы дневного света, то и дело мигая и заливая пространство мертвенно-бледным сиянием.

Справа, на массивных стальных крюках, приваренных прямо к низкому потолку, покачивались освежеванные туши. И не только привычные свинина да говядина - в полумраке угадывались массивные, тяжелые силуэты лосей и медведей. На полу толстым слоем лежали древесные опилки, местами пропитавшиеся багровой жижей.

Армен по-хозяйски спустился следом, небрежно пнул сапогом чьи-то отрубленные копыта, брошенные в угол, и любовно похлопал по обледенелому мясному боку.

- Смотри, какая фактура. Вчера только по тайге бегал. Парное, чистое! - Армен сверкнул золотой фиксой. — Для вас, пацаны, самый мягкий кусок сниму.

Саня плотоядно сглотнул, разглядывая разделанную тушу, и шмыгнул носом. Миха же равнодушно скользнул взглядом по крюкам. Здесь было холодно, как в морге, и от этого густого запаха растерзанной плоти почему-то неприятно тянуло под ложечкой.

- Давай вырезки килограмм семь, - Миха поежился и сунул руки поглубже в карманы дубленки. - И «горячего» собери. Только не ту бадягу спиртовую, что ты наверх пускаешь, а нормального. Чтоб не околеть.

— Обижаешь, Миш, — Армен ловко выхватил из ножен на поясе широкий тесак. - Для вас — как для себя.

Лезвие с влажным хрустом врезалось в мясо, отсекая плоть от кости.

Армен сноровисто порубил вырезку, швырнул куски на лязгнувшие весы, а затем перекинул мясо в плотный, шуршащий пакет. Следом на заляпанный кровью стол легли три пузатые бутылки без этикеток, заткнутые скрученными пробками. А потом, откуда-то из под прилавка достал бутылку водки.

— Родной, чистяк! Сами пьем, — подмигнул Армен, вытирая руки о грязный фартук. - С наступающим, пацаны. Гуляйте.

Миха молча отсчитал баксы, сунул их мяснику, подхватил пакеты и развернулся к выходу. Задерживаться в этом склепе не хотелось. Указательный палец, который он уколол об ухо слепой лошади в подъезде матери Грини, вдруг неприятно заныл, словно под кожу занесли заразу. Миха сунул свободную руку в карман дубленки, нащупал холодный, шершавый бок фигурки и стиснул зубы.

Через пятнадцать минут черный «Чероки» уже месил шипованной резиной снежную кашу на выезде из города. Суета предновогоднего Екатеринбурга оставалась позади, сменяясь глухой стеной уральской тайги.

В салоне тепло гудела печка, из магнитолы тихо бубнил шансон. Саня рулил уверенно, то и дело затягиваясь сигаретой и стряхивая пепел в приоткрытое окно. Морозный воздух смешивался с едким дымом.

Миха привалился виском к стеклу. Пейзаж за окном стремительно темнел. Сосны сливались в сплошную черную стену, небо на горизонте наливалось багровым закатом. Под мерный гул мотора и покачивание тяжелого джипа глаза начали слипаться. Он сам не заметил, как провалился в тяжелый, вязкий сон.

Миха, спавший почти всю дорогу, открыл глаза и поежился. Сквозь кроны деревьев было видно только белые полосы на красном небе, а еще выше синева блестела звездами. Дверь распахнулась и показалась довольная рожа Сани.

- Ну, выспался? - ехидно, обнажив золотые  зубы, спросил Саня. - Айда ящики вытаскивать, а то скоро стемнеет.

Заимку они нашли еще год назад, когда прятались от каких-то московских решал. Дом был старый, лесничий, срубленный из почерневших от времени бревен.

Внутри было холодно, как в подвале, а воняло какими-то травами и еще витал сладковатый аромат. Сана объяснил это тем, что крысы шишек нажрались и подохли под полом. Мясо решили оставить у входа в избу, чтобы не оттаяло и решили готовить его завтра. До самой темноты собирали валежник, а когда руки окоченели - перебрались в избу.

Миха чиркнул спичкой, запалил керосинку. Желтый свет выхватил из темноты грубый стол, нары и «буржуйку», труба от которой уходила куда-то в стену.

- Ну, с новосельем, - Хирург с грохотом поставил на стол бутылку, а рядом Миха грохнул беленькую. На плече Сани болталось ружье, новое.

- Тебе чё, “тушенок” в тачке мало? - Миха усмехнулся. - Зверушек бахать будешь?

- Мало ли, медведь ночью в окно полезет, - сказал Саша и аккуратно положил ружье на лавку прям около входа.

- Если только шатун дверь будет ломать, - Миха указал пальцем на стену. - Тут окон отродясь не было. Так только, дырки в стенах, да и те заколочены.

Растопили печь. Древесина, сырая, шипела и плевалась искрами, дым ел глаза, но постепенно по дому поползло тепло. Миха снял дубленку и кинул ее на нары и об пол что-то тихо брякнуло. Саня тут же наклонился и поднял вещь.
- А этот че? Игрушка на елку? - разглядывал он, как уже понял Миха, фигурку.
- Там это.. было начал он, но в этот же момент Хирург отбросил лошадку и та снова стукнулась об пол.
- Паскуда - прошипел он и облизнул палец, на котором выступила капля крови.
- Я так тоже вляпался, ага - Миха сел на нары, прямо на дубленку. - Мать Грини ее сунула, оберег Вам говорит.
- Ну ну, оберег, скорее кровосос.- Саня дернул рукой, смахивая кровь с пальца. - Сдай ее в Свердловске да и все, бабки получишь, - гыкнул он,взяв бутылку, открыл ее,и полил на руку. Потом достал из кармана платок, завернул в него фигурку и протянул Михе, а тот убрал платок в карман дубленки.

Миха разлил водку по граненым стаканам. Выпили молча, не чокаясь. За Гришу пить не стали. Долго разговаривали о былых делах, и время незаметно подошло полуночи.

- Надо потом валить отсюда, - вскрывая ножом новую банку с мясом сказал Саня. - Тачка замерзает, хер отогреем потом. А у меня под Тагилом дача есть. Мелкая правда, но гараж там путевый и хата нормальная, жить можно.

- Ну да, - глухо согласился напарник. Разговор не клеился.

- Я вот думаю, - вдруг начал Миха, глядя на пляшущий огонек лампы. - Кончится это всё когда-нибудь? Ну, чтоб без беготни, без крови этой?

- Кончится, - усмехнулся Хирург. Он уже успел захмелеть, глаза заблестели пьяным блеском. - Мы сейчас отсидимся, на дачу махнем.. а там Хан всё порешает. Я, брат, в бизнес пойду. Охранное агентство открою. А ты?

- А я… - Миха почесал затылок и бахнул стаканом по столу. - А я, может, на завод вернусь. К станку. Спокойно там.

- Дурак ты, Миша, - Хирург открыл новую бутылку и начал пить с горла. - На заводе горб наживешь, а здесь мы - короли. Сами решаем, кому жить, а кому…

- Ну, до поры до времени так. Все-таки закончится это когда-то. И все. Баста.

Водка больше не брала. Она падала в желудок тяжелыми, холодными комьями, но хмель не приходил. Вместо него накатывала липкая, тягучая, как слюна, тревога. Керосинка на столе чадила, выплевывая черные завитки копоти, и тени по углам избы, казалось, шевелились, сгущаясь в уродливые силуэты.

Миха сидел, сжимая в руке нож, которым только что резал сало. Лезвие мелко дрожало, выбивая дробь о деревянную столешницу, глаза уже закрывались.

- Тихо, - вдруг прошипел Хирург, перебив потрескивание в печи.

Он замер, вытянув шею, как гончая, почуявшая дичь. Глаза его, обычно наглые и пустые, сейчас бегали, шаря по темным углам сруба.

- Да что тихо-то? - прошептал Миха, чувствуя, как пересыхает в горле. - Веткой стукнуло, Саня. Елки старые, скрипят.

- Не ветка это. Слушай, - неразборчиво прошипел Хирург.

И тут Миха услышал.

Сначала это было похоже на осторожное, почти вежливое поскребывание. Будто кто-то водил ножом по внешней стороне бревна. Скр-р-р… Скр-р-р… Звук медленно полз вдоль стены, огибая дом.

- Кто здесь? - рявкнул Хирург, вскидывая помповик. - Выходи, сука! Стрелять буду, мля!

Ответом ему стала тишина. Мертвая, ватная тишина, в которой слышно было, как гудит кровь в ушах.

И, нарушая тишину, что-то бухнуло в стену.

Словно огромный молот с размаху врезался в сруб. Дом дрогнул, с потолка посыпалась сухая труха и дохлые мухи. Керосинка мигнула, едва не погаснув.

- Блять! - Миха вжался в скамью.

Удар повторился. С другой стороны. Потом еще раз - с третьей. Били одновременно, с разных сторон, будто дом окружила целая толпа.

БУМ. БУМ. БУМ.

- Окружили… - побелевшими губами прошептал Саша. - Менты? Спецназ?

- Какие менты, Саня?! - заорал Миха, срываясь на визг. - Они бы в матюгальник орали! Это звери! Волки стаей жрать пришли!

Стук прекратился так же внезапно, как и начался. И в этой паузе, звенящей от напряжения, раздался новый звук. Он шел сверху.

Цок.

Тяжелый, костяной удар по гнилой дранке крыши.

Цок. Цок.

Кто-то ходил по крыше. Это были не шаги человека - слишком ритмичные, слишком звонкие. И не мягкие лапы зверя. Это были копыта. Тяжелые, весом в полтонны, они выбивали чечетку над их головами.

Потолочные доски прогибались, скрипели, грозя рухнуть. Пыль сыпалась прямо в недопитую водку.

- Лось… - выдохнул Миха, не веря своим ушам. - Там лось, Саня…

- Какой нахер лось?! - Хирург вскочил, опрокинув стол. Бутылка покатилась по полу, булькая. Лицо у него перекосило от животного ужаса, который перерастал в безумную агрессию. - Я вам сейчас устрою заповедник! Я вам покажу, кто здесь шеф, бля!

Стук копыт усилился. Теперь казалось, что зверь наверху пляшет, с наслаждением вколачивая удары в дерево. К этому звуку добавилось тяжелое, хриплое дыхание - его было слышно даже через крышу. Будто гигантские мехи раздувались и сдувались. Ххххррр… Ххххррр…

- Пошли вон! - заорал Хирург. - Мясо жрите, на улице лежит!

Он передернул цевье дробовика. Звук перезарядки показался жалким щелчком на фоне грохота наверху. Саня бросился к двери, дернул засов.

- Саня, не надо! Не открывай! - крикнул Миха, бросаясь к нему, но опоздал.

Хирург с пинка распахнул тяжелую дверь. В избу ворвался ледяной ветер, пахнущий сыростью и гнилой листвой. Пламя керосинки заметалось и погасло, погрузив их в темноту.

В дверном проеме на фоне серого снега никого не было.

Саша шагнул на крыльцо.

- Ну где вы?! Выходите, твари!

Он выстрелил в темноту. Вспышка на долю секунды озарила ближайшие ели. И в этом свете Миха успел заметить, что с крыши свешивается что-то длинное, серое, похожее на вытянутую кишку.

- Саня! - заорал, почти пропищал Миха.

- Ааах бля… - начал было Хирург, но крик захлебнулся.

Раздался звук, от которого у Михи внутри всё обмерло. Влажный, чавкающий хруст. Так ломается сырая ветка, обмотанная мясом перед жаркой.

Затем - быстрый, резкий рывок вверх.

Хирург исчез с крыльца, будто его дернули тросом в небо. Ружье со звоном упало на ступени.

На улице воцарилась тишина.

Только сверху, с крыши, донеслось довольное, утробное чавканье и звук разрываемой ткани. И хруст. Кап-кап-кап… Тяжелые капли застучали по настилу крыльца.

- Саня?.. - пискнул Миха в темноту.

С крыши ответили глухим стуком копыта. Один раз, будто поставили точку. И тихий, удаляющийся цокот, уходящий куда-то в кроны деревьев, что было совсем уж невозможно.

Миха на карачках подполз к двери, захлопнул её и накинул засов. Дрожащими руками нашарил в темноте коробок спичек, но зажечь не смог - пальцы не слушались. Он забился в самый дальний угол, под нары, за ножку подтянул стол, сжал в руке бесполезный нож и зажмурился.

Ему казалось, что если он не будет видеть темноту вокруг, темнота не увидит его.

Рассвет просачивался в щели сруба жёлтым, мертвенным светом. Миха не спал. Он лежал, скрючившись под топчаном, обнимая колени, и слушал тишину. Лес молчал. Ни птиц, ни ветра, вообще ни звука.

Когда солнце поднялось выше, страх начал отступать, уступая место тупой, ноющей необходимости действовать.
“Надо валить. Прямо сейчас надо валить.” - промелькнула первая с ночи мысль, сложившиеся в буквы.

Миха выполз из укрытия. Ноги затекли, будто их кололи тысячей иголок. Он поднял с пола нож, хотя понимал, что против того, что было ночью, эта железка - зубочистка.

На ватных ногах он подошел к двери. Засов отодвинулся с противным визгом. Миха не решался толкнуть ручку, которая успела покрыться инеем. Мозг усиленно пихал перед глазами картинку того, что Миха сейчас выйдет, а там из леса идет Саня и тащит кабана за лапу, улыбаясь своей «золотой улыбкой». Он зажмурился и с силой навалился на дверь.

Никого.

На крыльце валялся «Ремингтон» Саши. Металл покрылся инеем. А рядом…

Сначала Миха не понял, что видит. Весь двор, покрытый чистым утренним снегом, был исполосован багровыми кляксами. Словно кто-то ходил здесь с ведром красной краски и щедро плескал по сторонам.

А потом он поднял голову к блеснувшему в деревьях.

- Блядь… - выдохнул он, и ноги у него подогнулись.

На старой раскидистой ели, метрах в трех над землей, висело то, что осталось от Саши Хирурга.

Тело было разорвано пополам, как тряпичная кукла. Нижняя часть - джинсы, ботинки - застряла в развилке ветвей, неестественно вывернутая. Верхней части не было видно, зато кишки…

Серые, сизые, блестящие от слизи петли кишечника были аккуратно развешаны по веткам, словно новогодние гирлянды. Кровь застыла в острые сосульки, которые теперь свисали, целясь в снег.

Миху вывернуло прямо под ноги. Желудок спазмировало, изо рта полетела желчь. Он уперся руками в колени, кашляя и сплевывая вязкую слюну.

Когда спазм прошел, он вытер глаза от слез и повернулся в сторону джипа.

Голова.

Она лежала прямо у нижней ступеньки крыльца. Аккуратно так стояла, на срезе шеи. Лицо Саши, обычно наглое и красное, теперь было белым, как мел. Рот открыт в беззвучном крике, обнажая золотую фиксу.

А глаз не было.

Пустые, черные глазницы смотрели в небо. Края век были рваными, будто кто-то выковыривал глазные яблоки гвоздем или острым сучком.

В голове у Михи что-то щелкнуло. Паника смешалась с каким-то холодным, безумным расчетом. «Нельзя оставлять так, не по-человечески».

Мысли путались. Ему казалось, что если он заберет голову, то Саня вроде как не совсем мертв. Или что так его не опознают, мусора не найдут.

Он метнулся к машине, открыл багажник. Достал промасленную тряпку, в которой хранил домкрат. Вернулся к крыльцу, стараясь не смотреть на «украшенную» ёлку и багровые лужи.

Взял голову за жесткие, стоящие колом волосы. Потянул на себя, раздался противный и влажный хруст - кровь за ночь успела пристыть к досками. Голова была тяжелой и холодной.

- Прости, братан, - прошептал он, заворачивая страшный трофей в ветошь.

Бросил сверток в багажник, туда, где валялись инструменты. Прыгнул за руль, завел мотор. «Чероки» взревел, разрывая тишину. Миха дал по газам, не глядя в зеркала заднего вида. Ему казалось, что лес тянет к нему свои костлявые ветки, пытаясь удержать.

До города ехал больше трех часов. Джип постоянно буксовал, на дороге гололед. Благо менты не тормознули. Руки вцепились в руль так, что костяшки побелели. В салоне, казалось, пахло сырым мясом, хотя багажник был герметичен.

Он знал, куда нужно ехать. И к его же удивлению это был не Хан, не мусарня. На Шарташ.

В лес он заехал со стороны Эльмаша, колесил по частному сектору, но когда не нашел искомого - чертыхнулся, заглушил мотор, закрыл машину и пошел пешком по сугробам. Среди коттеджей он отыскал узкий переулок, и вот, он стоит перед высокими железными воротами. Засомневался на пару мгновений, но тряхнул головой и начал колотить в дверь.

- Кого леший принес? - проскрипело за калиткой.

- Дед, это я! Миха! Открывай, дело жизни и смерти!

Калитка лязгнула. На пороге стоял Ефим - тощий, как жердь, в растянутом свитере и трениках с пузырями на коленях. Седая борода клочками, а глаза… Глаза у него были разного цвета: один карий, другой мутно-белый, с бельмом.

Он посмотрел на Миху, потом повел носом, втягивая воздух, как старый пес.

- Смертью от тебя несет, Мишаня. Свежатиной. И еще чем-то… тухлым, старым. - Дед плюнул под ноги. - Заходи.

Дед Ефим, или же в узких кругах Шаман, бывалый зек. Еще в шестидесятые Шамана взяли в Одессе за сбыт чего-то запрещенного.Потом чалился на зонах, вышел по УДО. И в местах не столь отдаленных начал изучать какую-то… особую литературу. Вышел на свободу и тут же пропал. Объявился лет через пять, когда Хан начал иметь «вес» в городе. Подарили ему хороший дом в каком-то поселке, но он отказался и продолжил жить в своем срубе на Шарташе. Возле его дома нередко стояли кортежи из черных «Мерсов» или других люксовых машин. В общем, человек уважаемый и знающий.

В доме пахло затхлостью, сушеной полынью, немытым телом и дешевым табаком. По углам висели пучки трав, на полках стояли банки с какой-то мутной жижей, а рядом - икона, перевернутая вверх ногами.

Миха упал на табурет, чувствуя, как силы покидают его. Его трясло.

- На, выпей, - дед сунул ему кружку с темным отваром. Пахло землей, и в мутной воде отражение строило Михе вытянутые гримасы.

Он зажмурился и выпил залпом. Горечь обожгла горло, но дрожь немного унялась.

- Рассказывай, - приказал Шаман, перебирая четки, сделанные из позвонков какой-то мелкой животины.

Миха рассказал всё. Про Гришу и батарею. Про то, как с Саней уехали в лес. Про ночной стук, копыт на крыше. Про кишки на елке. Промолчал только про голову в багажнике - язык не повернулся.

Дед слушал, прикрыв глаза, и лишь кивал в такт своим мыслям. Когда Миха закончил, в комнате повисла тишина. Слышно было только, как скребется мышь под полом и тикают ходики.

- Плохо дело, фраерок, - наконец сказал Ефим. Голос его стал жестким, без старческого дребезжания. - Не менты это, не волки...

- А кто? Кто это, дед?! Медведь-шатун? Лось бешеный?

- Лось… - усмехнулся Шаман, обнажая гнилые пеньки зубов. - Был бы лось, Сашка твой сейчас бы в больничке лежал, а не кишками елки украшал. Это… - дед задумался и замолчал. Миха с отвисшей челюстью уставился на него.

Вдруг Шаман встал, достал из серванта ручку и газету «Комсомольская правда». Бухнулся на стол, щелкнул ручкой.

- Вот смотри. - Ефим начеркал круг и провел черту посередине, прямо по лицу Баскова. - Есть мы, где у вас пальцы веером, живите как карта ляжет, а есть мир тот, куда ваши души после смерти уходят, а есть…

- Дед, че за ахинея? - возмутился Миха.

- Цыц! - Шаман грозно зыркнул на собеседника, и Миха тут же опустил глаза на рисунок.

- А есть вот эта полоска, как прослойка между мирами. Там и души неупокоенные, и всякие… - Ефим задумался и подытожил: - Всякие. И знающие люди эту «всячину» сюда тянут. У каждого цели свои: кто-то ругнулся не так, кто-то ритуалы делает и чернит по-страшному. По-разному, в общем. И кто-то вам подлянку подстроил. Надо тебе посмотреть, что это.

- Как? Что мне, башку оторвали и глаза высосали?

- Цыц! - Ефим грозно поднял глаза, встал из-за стола, снял какой-то веник со стены и дал Михе. - На вот. - Он протянул веник Михе. - Едь в какую-нибудь гостиницу, чтобы людей там много было. Зеркало найди и разбей и осколок самый уродливый вытащи, а потом траву поджигай, и чтобы закоптило стекло. Как все в дыму в комнате будет- копоть стирай травой и смотри в зеркало, там все и увидишь.

- А дальше?

- А дальше мне позвони, сюда не едь, даже не думай. Дальше “будем посмотреть”.

Гостиницу пришлось искать долго. В канун нового года все было забито под завязку. Уже в сумерках Миха приехал к пользовавшейся дурной славой гостинице «Уют».

- Угу, хуют, - выругался он и зашел внутрь. Вывеска мигала, теряя букву «Т», превращая название в «Ую…», что больше подходило этому гадюшнику.

Администраторша, тетка с химозной прической на голове и лицом бульдога, даже не посмотрела на Миху. Взяла паспорт, кинула ключи на стойку.

- Триста пятый. Курить в форточку. Девок не водить. А если захочется, то наших позовем.

- Какие девки, мать….  Мне бы выспаться.

Номер был прокуренный насквозь. Желтые обои отслаивались от стен, как старая кожа, на полу лежал ковролин цвета детской неожиданности, прожженный окурками. На столе - графин с мутной водой и два граненых стакана. Но главное - на стене висело зеркало. Старое, в дешевой пластиковой раме, с черными пятнышками по амальгаме.

Миха запер дверь на два оборота. Придвинул стул под ручку, чтобы не ломился никто.

Снаружи, на парковке, стояла его машина. Мысль о том, что в багажнике лежит голова Сани, сверлила мозг. Ему казалось, что он слышит, как она там перекатывается, ударяясь о стенки. Бум-бум.

«Надо бы сжечь, - мелькнуло в голове. - Ладно. Утром. Всё утром».

Он достал из кармана пучок травы, который дал Шаман. Она была колючей, похожей на проволоку. Положил её в пепельницу. Снял зеркало, размахнулся стаканом и шибанул по своему отражению.

Звон показался оглушительным.

Миха выбрал самый крупный, плоский осколок с острыми, как бритва, краями. Чиркнул зажигалкой по тонким веткам на венике.

Трава занялась неохотно, но сразу дала густой, жирный дым. Запахло не полем, а чем-то приторно-сладким, как в морге, где пытаются заглушить запах разложения дешевым одеколоном. Дым пополз по комнате слоями, обволакивая мебель, скрадывая углы.

Миха поднес осколок к пламени. Стекло начало чернеть, покрываясь бархатистой копотью.

Часы на руке показывали без пяти девять.

Сердце колотилось где-то в горле. Миха сел на край кровати, вытер копоть веником и стал вглядываться в осколок.

Дым щипал глаза, в голове начало шуметь, реальность поплыла и начала глючить. Стены гостиницы словно растворились, оставив его одного в сером тумане.

- Ну давай… покажись, сука, - прошептал он и поднес черное стекло к глазу.

Сначала в отражении были видны только красные, с полопавшимися сосудами глаза Михи. Потом изображение поплыло, дым в зазеркалье начал двигаться и сгущаться.

Миха в нетерпении перестал дышать.

Из глубины зеркала, словно из темной воды, выплыл силуэт.

Огромная, серая туша, раздутая, как тело утопленника. Шкура висела лохмотьями, обнажая черное, пульсирующее мясо и белые ребра.

У твари не было головы. Шея, длинная, жилистая, заканчивалась уродливым наростом, раздвоенным, как вилка.

И на концах этого нароста сидели две человеческие головы, будто бы два уродливых глаза.

Слева - Гриша Безнадега.

Его лицо было синим, распухшим. Разбитые очки въелись в переносицу, рот был разорван в вечной, издевательской ухмылке. Язык свисал набок, длинный, черный, как у удавленника.

Справа - Саша Хирург.

Тот самый Саша, чья голова сейчас лежала в багажнике. Но здесь он был другим. Кожа серая, пергаментная. Пустые глазницы, из которых текли черные слезы. Рот открывался и закрывался, беззвучно хватая воздух, словно рыба на льду.

Тварь подошла к самой поверхности зеркала.

Голова Гриши вдруг дернулась, повернулась и посмотрела прямо на Миху. Сквозь копоть, сквозь зеркало, сквозь миры.

- Ми-и-иха… - прошелестело в голове, хотя уши ничего не слышали. - Иди к на-а-ам… У нас тепло-о-о… а нам холодно-о-о…

Голова Хирурга затряслась и беззвучно заорала, обнажая черные пеньки зубов.

И тут тварь… встала на задние лапы, а когда опускалась, то из груди показались ещё четыре конечности. И Миха разглядел на них… копыта. Лошадь.

Рука Михи дрогнула. Осколок выскользнул из потных пальцев и упал на ковролин, звонко разбившись.

Миха вскочил, опрокинув стул. Его трясло так, что он едва попадал пальцами по кнопкам бенефона. Гудки казались бесконечно длинными.

- Алло! Дед! Ефим!

- Видел? - голос Шамана был спокойным, сухим.

- Видел! Блядь, дед, я видел! Это пиздец! Там конь! А на шее… Гришка! И Саня! Они срослись, дед! Они меня звали!

- Тихо! - рявкнул Шаман. - Не истери. Конь, говоришь? С головами? - В трубке повисло молчание. - У тебя есть что-то, связанное с лошадью? Подарок? Находка? Думай! - рявкнул в трубку дед.

Миху словно током ударило. Он судорожно хлопнул себя по карману.

- Фигурка… Бабка дала, Гришина мать.

- Вот оно! - выдохнул дед. - Я так и знал. Это «якорь». Через эту херь тварь к тебе дорогу нашла. Бабка тебя прокляла, Мишаня. На смерть обрекла, в жертву этому уродцу.

- Что делать-то?! Выкинуть? Разбить?

- Просто разбить нельзя - выпустишь духа прямо здесь. Просто выкинуть - найдет. Надо вернуть зло источнику.

- Кому?

- Той, кто дал. Матери. В дом, в карман, в капюшон сунь - неважно. Главное, чтоб она их приняла, пусть и не зная. Круг должен замкнуться. Иначе кирдык тебе, Михаил, будет лошадка тебя хряпать.

- Понял, - прохрипел Миха.

Он сбросил вызов.

В спешке открыл окно, ногами спихнул осколки зеркала под кровать. Женщине на ресепшн сказал, что в номере не работает батарея. Она хотела было возмутиться, но от вида стодолларовой бумажки в монетнице поморщилась и выдала новый ключ. В новом номере он снял куртку, бухнулся на кровать и сразу же уснул.

Проснулся он только под вечер следующего дня. Голова гудела, ноги были ватные, тело колотил озноб. В гостинице взял какой-то дорогой бутерброд, с ним сел в машину, завелся и поехал.

По пути к старухе Миха заскочил на рынок, купил у Армена конфет, шампанского и палку колбасы себе на перекус. Продавец было поинтересовался,  где его “товарищ”, но Миха лишь махнул рукой.
Подъезд дома Лидии Павловны встретил Миху запахом вареного мяса, по всей видимости, готовили холодец к празднику. После нескольких ударов по двери замок скрипнул, и на пороге показалась старушка с полотенцем в руках, на этот раз дверь была не заперта на цепочку. Увидев Миху, старуха округлила глаза.

- Здрасте, Лидь-Пална, - Миха обнажил желтые зубы и шагнул в квартиру.

- Здравствуй, здравствуй, - старуха смотрела на него, будто увидела покойника.

- Да я вот заехал… - было начал Миха, но осекся. Свет горел на кухне, а в коридоре было темно. Что-то странное было в квартире. Взгляд выхватил тень старухи на стене. Казалось, что там двигается как будто состоит из дыма. - С Новым Годом поздравить хотел, - затараторил он и вручил старухе «Птичье молоко» и бутылку шампанского. На ее удивленный взгляд ответил: - Импортное, такого тут не делают.

- Спасибо, милок, а друг твой где? Не зайдет?

- Он в машине сидит, а то она заглохнет от мороза. - Миха убрал с лица улыбку, почесал шею. - Это, воды не будет у вас? А то в горле сухость такая.

- Конечно, конечно, - мать Грини развернулась и двинулась на кухню.
Миха было полез в карман, глядя старухе вслед и тут посмотрел на стену в коридоре. Тень старухи так и висела дымным силуэтом. Волосы на голове зашевелились, Миха моргнул и видение исчезло.

Он быстро дернул из кармана платок с дьявольской фигуркой. Увидев на вешалке у входа шубу, он молниеносно нащупал карман и сунул туда платок. Когда Лидия Павловна вышла с железной кружкой в руке, Михи в квартире уже не было.

Адреналин бил по вискам. Миха гнал по дороге, машину заносило, сильный ветер то и дело бил в борт и отклонял транспорт в стороны. Радио играло то «.. ой, Мороз...», то волна перескакивала на новости. В голове крутились мысли, Миха не обращал внимания на звуки. Но тут он вдарил по тормозам, съехал на обочину. Какого-то звука не хватало. Он выскочил из машины и распахнул багажник. Пусто. В багажнике лежал домкрат, бита и тряпка. Та самая, в которую была замотана голова. Но головы не было. В голове начал появляться белый шум, в висках застучало. «На парковке залезли? Мусора вытащили? Багажник открылся?» - сотни мыслей одновременно роились в голове. - «Ладно, высплюсь нормально, завтра решу», - заключил он, сел в машину и поехал дальше, домой.

Миха жил в дачном поселке, почти на окраине. Хотя слово «жил» тут неуместно, скорее обитал. Дом достался от родителей и находился в брошенной части поселка, но сын тут практически не появлялся. Все время он проводил в городе и сюда приезжал отоспаться.  Бомжей тут не было, по домам не лазили, в силу того, что у “братков” тут были “свои люди”.Дом встретил его холодным чревом, которое было вскоре согрето растопленной печкой. Электричества тут не было, поэтому приходилось довольствоваться светом из печи и керосинкой. В изголовье кровати стоял сейф, из которого вскоре была извлечена бутылка какого-то импортного, дорогого коньяка, а вслед за бутылкой выкатилась «эфка». На разборках Миха часто доставал ее, грозясь выдернуть чеку, чем показывал всю серьезность намерений. Но сейчас он подкинул ее пару раз в руке и засунул внутрь сейфа. Не найдя стакан, было принято решение пить прямо с горла. Послышался стук в калитку. Миха сунул руку в карман дубленки, вытаскивая нож.Прислушался - действительно, стук повторился. Он задернул занавеску, сел на колени и начал вглядываться в темноту двора. Никого. “В голове что-ли брякает” - заключил он и встав в полный рост открыл форточку. В жилой части поселка слышалась музыка, пахло жареным мясом. Люди готовились к наступлению нового тысячелетия.

Хлопнув форточкой, он вернулся к столу. Хотел было порезать колбасу, кинул взгляд на стол в поисках ножа. Похлопал по карманам и тут рука нащупала что-то знакомое.От страшной догадки Миху обдал холодный пот, он сунул руку в карман и вытащил... фигурку. Нелепая лошадь смотрела на него своими пустыми глазами.

Как? Он же оставил ее в шубе, у старухи в квартире. Паника накатывала волнами, руки трясло, мир начинал плавать перед глазами. И тут снаружи что-то ударилось о стенку дома. А по шиферу что-то цокнуло. И стихло, а потом… и по стенам, и по крыше начали стучать. Будто табун лошадей носился по разным сторонам дома и молотил его своими копытами. Казалось, что от страха Миха забыл, как дышать. Он кинулся к двери, но перед глазами появилась картина, как Саню разорвало пополам на крыльце, в лесу. Тут он поймал себя на мысли, что все еще держит в руках фигурку. С размаху он саданул ее об стол, глиняные осколки впились в руку. Подцепил кочергой дверцу в печке. Полыхнуло жаром. Миха кинул в топку осколки и тщательно стер их с руки. На улице сразу же все стихло, слышалось только отдаленное пение какой-то попсы. Миха окровавленной рукой схватил бутылку коньяка и влил в себя половину бутылки в один присест. Организм, державшийся последние сутки на голом адреналине и бутерброде, вдруг дал сбой. Навалилась свинцовая, черная усталость. Стены поплыли, веки налились свинцом. Казалось, что он просто моргнул, но в следующую секунду ему снился сон.

Снился Саня. Он стоял перед сидящим у стола Михой и повторял: «Тут тепло, а мне холодно», - и это, казалось, длилось бесконечно. И тут Саня поднял руки и с противным хрустом оторвал себе голову, подошел к Михе и поднес к лицу. В нос ударило сладким, приторным, будто прямо под носом разлагалась плоть и Миха резко открыл глаза. То, что он увидел, не поддавалось никакой логике. Всю комнату занимала темнота. Она переливалась серым, то блекла, пульсировала, отражая огонь из печки. Вдруг с потолка на лицо упала какая-то капля. Миха потянулся к лицу рукой, но вдруг застыл. Хотел заорать, но крик застрял в разом пересохшем горле.  С потолка на какой-то серой кишке к нему тянулась голова Сани. Череп местами проглядывал через мясо, гной капал из открытого рта. Не в силах пошевелиться от ужаса, Миха остался сидеть на месте. Голова Сани, дергаясь, открыла рот. Голос был не его - будто скрипел вырванный позвоночник:

- Тепло... Обещала... Сладенький… - противный голос проник в голову и осел там, как газ на болоте.

- Тебе чё надо? - заорал Миха.

- Мяса... - в голове возник второй голос: - Должок... Верни должок...

- Блять, ферму свиную открою и буду все тебе отдавать! - Миха перешел с шепота на крик и начал отползать назад.

- Тебя старуха обещала, ты жирный, ты обещанный, - многоголосье начало шипеть и гоготать.

- А кому обещанный-то? Жрать меня будешь? За что? - Миха медленно дополз до сейфа и, не отрывая взгляда от головы, сунул руку в нутро железного ящика.

Под потолком зависла голова Грини и улыбалась распухшими губами.

- Вкусненький… - голос Грини звучал в голове и будто бы царапал мозг.
Миха глянул на тварь на потолке и перевел взгляд на открытую пасть печи.

- Да? Ну, жри, сука! - с этими словами Миха дернул руку из сейфа с зажатой «эфкой». Рывок кольца, звон отлетающей скобы. Он разжал пальцы и швырнул ребристую смерть прямо в пылающее жерло буржуйки. Грохот разорвал перепонки. Чугун печи разлетелся шрапнелью, выпуская наружу огненный ад.

Белая вспышка выжгла глаза, а следом пришла дикая боль и... темнота. Запах гари и паленого мяса вдруг сменился чем-то мягким, сдобным. Таким знакомым и таким далёким. Миха открыл глаза. Закрыл и снова открыл. Перед лицом, во всю стену, висел ковер. Миха резко вскочил, не веря в происходящее. Из окна сочился розовый свет от заходящего солнца, где-то вдали шел дым из труб, а рядом с кроватью мурчал кот.

- Васька.. - Миха потянулся к коту и посмотрел на руки. Ни наколок, ни шрамов. Кот, не дождавшись, пока его погладят, сам прыгнул на колени.

- ...Мишутка.. Мииш.. - из соседней комнаты донесся знакомый до боли в сердце голос, Миха так давно его не слышал. Послышались шаги, и на пороге появилась.. мама.

- Михаил Дмитриевич, вы снова спите днем? - строго спросила она, но Миха увидел, что глаза у нее смеялись.

- Мама.. - Миха отодвинул кота на диван, побежал к маме, уткнулся ей в живот, обнимая. И заплакал.

- Мама, мамочка, я тебя так люблю, так люблю, - лепетал он сквозь слезы.

- Миш, ты чего? Я тебя тоже люблю, сыночек, что случилось? - ласково спросила она и присела перед ним.

Миша опустил глаза, подождал, пока пройдет ком в горле.

- Сон приснился, что людей убивали, а потом страшная лошадь пришла, а я ее гранатой.. - Миша хотел продолжить, но ком в горле вернулся, и он снова разрыдался.

- Сыночек, ты у меня самый лучший защитник. Какой ты молодец! - озабоченно посмотрела на него мама и улыбнулась. - Сейчас папа принесет подарки, только ты не подглядывай! Я испекла оладушки, иди покушай.

Услышав про оладушки, кот спрыгнул с дивана и с поднятым хвостом принялся тереться о Мишу. Вместе с мамой он прошел в зал, за праздничный стол, пока еще не накрытый. По телевизору какой-то усатый дядька говорил: «Граждане, храните деньги в сберегательной кассе». Мама принесла оладушки со сметаной, Васька запрыгнул к Мише на колени. В этот же момент в коридоре щелкнул замок, и из открывающейся двери послышалось папино: «...а кто тут Деда Мороза заказывал?» Мальчик бросил выпечку в тарелку и побежал встречать отца. Он уже забыл про страшный сон, про лес, про страшного монстра и про глиняную лошадку, что висела на елке и смотрела вслед убегающему Мише своими пустыми глазами.