Тени степей⁠⁠

Телеметрия сдохла первой. Она не просто отключилась — она забродила, подернулась жирной серой пленкой, как остывший суп в солдатском термосе.

Олег сидел в подвале разрушенной школы где-то под Работино. Вокруг пахло тем, чем всегда пахнет на этой проклятой, перепаханной лесополосе: горелой соляркой, выбеленной бетонной пылью и застарелым, сладковатым страхом. На лбу у него плотно сидели пластиковые FPV-очки, отрезая от реальности, а пальцы привычно лежали на стиках пульта. В трех километрах отсюда его «семёрка» — копеечный пластиковый квадрокоптер с примотанной изолентой гранатой от РПГ — шла на бреющем над серой, мертвой травой.

Потом экран залило шумом. Но это был не привычный белый шум украинской РЭБ, не «снег» и не полосы. Аналоговый сигнал вдруг начал сворачиваться в правильные, гипнотические концентрические круги, будто кто-то бросил тяжелый камень в маслянистую лужу видеопотока.

Дрон дернулся. Картинка поплыла, теряя резкость, и Олег с ужасом понял, что пейзаж внизу меняется. Исчезли обгорелые остовы «Брэдли», растворились воронки от 152-миллиметровых снарядов, провалились сквозь землю линии траншей. Вместо них до самого горизонта развернулась первозданная, дикая степь. Океан ковыля, лениво перекатывающийся под тяжелым, цинковым небом.

— Десятый, у меня срыв частоты, — хрипло выговорил Олег в тангенту рации. — Я её теряю. Тут… тут херня какая-то на экране.

Рация в ответ лишь мокро, ритмично защелкала, словно счетчик Гейгера, наткнувшийся на чистую смерть.

На экране камера дрона самовольно клюнула носом вниз. Там, внизу, сквозь высокую траву шла колонна.

Это были всадники. Но их кони — низкорослые, лохматые, поджарые — двигались с какой-то противоестественной, машинной синхронностью. На людях были тяжелые, потрескавшиеся от времени кожаные кафтаны и островерхие войлочные шапки. Лица полностью скрывали литые железные маски, застывшие в жутких, слепых человеческих гримасах. Половцы. Или печенеги. Или скифы. Времена в башке у Олега перепутались, закоротили друг на друга. За спинами у них висели луки, но наконечники стрел в колчанах были сделаны из странного черного камня, который не отражал блеклый свет, а наоборот — впитывал его, оставляя вокруг себя маленькие зоны абсолютной тьмы.

Олег судорожно рванул стик вверх, пытаясь увести «птичку» в облака, оторвать её от этой мороки, но дрон не слушался. Его словно затягивало в воронку чужого, локального притяжения.

Предводитель всадников остановил коня. Он не закричал, не испугался жужжащего пластикового демона. Медленно, с пугающей пластикой мертвеца, он закинул голову, направляя свою железную личину прямо в объектив камеры.

Через дешевенькую матрицу китайского тепловизора Олег почувствовал, как в его собственный лоб, прямо между глаз, вонзился ледяной штырь. Из узких глазных щелей железной маски на него смотрело то, чего у человека быть не могло. Там копошились фасеточные, зеркальные гроздья антрацитовых кристаллов, в которых отражалось небо с тремя рваными лунами.

Всадник поднял руку. Пальцы у него были длинные, с лишними, нечеловеческими суставами. Он потянулся вверх и мягко, почти ласково, коснулся защитного стекла камеры.

Олег не просто увидел это — он физически почувствовал, как к его собственным открытым глазам прижалась холодная, вонючая маслянистая грязь веков. Наушники, до этого шипевшие пустотой, взорвались утробным, низким гулом. Этот звук вибрировал в костях, выбивая пломбы из зубов. Это был не язык. Так ворочаются тектонические плиты над черными подземными океанами. Это был голос самой степи — древней, прожорливой твари, которая спала под этим черноземом миллионы лет, сытая кровью половцев, кочевников, казаков, красноармейцев, а теперь — и их, нынешних. Ей было плевать на шевроны и флаги. Ей нужно было только мясо.

«Твоя пластмассовая муха не прописана в реестре этой земли», — голос прозвучал прямо в затылке, минуя барабанные перепонки. — «Вы все — просто свежие вши, которые ползают по коже спящего бога».

Телеметрия на экране окончательно сошла с ума. Вольтаж батареи сменился на угловатые неевклидовы руны. Координаты GPS начали бешено крутиться в обратную сторону, проваливаясь в отрицательную бесконечность.

Через камеру Олег видел, как кочевники спешились. Они начали ковырять черную землю голыми, многосуставчатыми пальцами. Но они не рыли окопы. Они вытаскивали что-то наружу. Сквозь дерн, ломая корни, пробивались исполинские, пульсирующие ребра из палевого, фосфоресцирующего камня. Степь дышала под ними, как огромная вздымающаяся грудь. В такт ее дыханию сжималось и разжималось сердце Олега.

Задыхаясь, Олег сорвал FPV-очки с головы.

Мрак подвала. Родной, душный запах цементной крошки, стреляных гильз и сырости. Но рация на разгрузке продолжала издавать то самое мокрое, ритмичное щелканье.

Он опустил взгляд на свои руки. Пластикового пульта управления больше не было. Пальцы намертво вцепились в старые, скользкие от лошадиного пота кожаные поводья. А берцы по самую щиколотку уходили в жирную, чавкающую могильную грязь, которая пахла солью, древней конской мочой и вещами, которые сгнили задолго до того, как люди научились строить первые города.

А из темного угла подвала, куда не дотягивался дневной свет из пролома, на него в упор смотрела пустая железная маска.