Свои
СВОИ
Рассказ
Глава первая. Детство
Я родился летом 88-го в Подмосковье. Это мой первый город, но я его почти не помню — только из маминых слов: прекрасный летний день, роддом, и мы сразу уехали.
Сначала — в Таджикистан. Потом обратно в Россию.
Но не в Москву, не в Подмосковье. В провинцию. В глухую деревню Варнаки Кировской области, Нолинского района. Это была первая деревня, где мы поселились после всех скитаний. Мне тогда было года три-четыре.
И вот тут началось самое интересное.
Люди вроде бы наши, тоже русские. Но мы — с Москвой. А эти… другие.
Нам дали маленький домик. Маму, которая коров видела только на картинке, отправили на ферму — доить. Отчима — в кочегарку. Меня и брата — в детский сад.
Мне там нравилось. И в посёлке нравилось. Особенно зимой и летом.
Зимой снег по колено. Шуба, шарф до глаз, шапка на резинке. Летом бегаем босиком — пятки обжигает песок. Пруд, лес, черника прямо губами с куста.
Это было прекрасное детство. Честное слово. Даже сейчас вспоминаю — теплеет внутри.
---
А когда мне исполнилось пять, мы переехали в другую деревню — Рябиновщина. Тот же Нолинский район, та же Кировская область.
Здесь я прожил следующие годы. И запомнил особенно одну зиму — когда мне было девять.
Та зима стояла лютая.
Дом — деревянный, пятиквартирный. Старый, сделанный на быструю руку для строителей. Щели такие, что чем ни затыкай — всё равно дует. Заткнули тряпками, газетами, чем придлось.
Чтобы согреться, мы спали под тремя одеялами. Отчим всю ночь топил печку, вставал по несколько раз. А утром я просыпался от жуткого холода и обнаруживал, что очередной раз обоссался. Простыня ледяная, тело дрожит.
Первая фраза, которую я говорил, вставая:
— Мам, а покушать есть?
И ты уже по слуху знал два возможных ответа.
Либо мама плачет — значит, еды нет.
Либо пахнет завтраком — значит, сегодня повезло.
Мы с братом взрослели рано. Очень быстро поняли, что если что-то есть на столе — это чудо.
Что именно было? Блины. Чёрный хлеб. Сахар. Чай, который заваривали уже в третий раз — едва жёлтый, чуть тёплый. Суп, разбавленный водой дважды, чтобы хватило на всех.
Может, кто-то подумает, что я вру. Спросите деревенских, кто жил в то время в деревне. Кто переезжал туда летом. Они подтвердят.
Помню, как садишься на кухню. Буханка хлеба делится строго на восемь кусков. Нас четверо — у каждого по два куска. Если хочешь нормальный, хотя бы сантиметр с половиной толщиной — всё равно не выйдет. Мама отдавала свой. Всегда.
Одевался я так: сначала детская фуфайка, поверх неё — ветровка. Хотя бы красиво выглядит. На ноги — валенки, подшитые уже дважды. Мы цеплялись за автобусы, ехали, пока водитель не замечал. Валенки быстро протирались об асфальт.
Дороги никто не обрабатывал. Гололёд, снег по колено. Машин, которые посыпают песок, я в детстве не видел. Иногда проедет трактор, если заметёт совсем.
---
Мы с братом прогуливали школу. Наша задача была не учиться, а найти поесть или хотя бы интересно провести время. С местными такими же хулиганами мы шли в центр Нолинска.
Автобус останавливался возле двух школ — второй и начальной первой, за старой церковью. Я учился в первой. Меня оставили на второй год.
Мы шли в магазин. Назывался он, кажется, «Динамика» — сейчас уже точно не вспомню. Там был закуток с телевизорами и приставками «Сега». Дети, у которых водились деньги, играли. Мы стояли рядом и смотрели.
Потом шли по улице, заходили в другие магазины. Тогда не было самообслуживания. Подходишь к прилавку, тётенька подаёт товар. Обычно работали две: одна за кассой, другая раскладывала.
У меня был товарищ Артур. Мы это не приветствовали, но он воровал. Залезал за прилавок, хватал всё подряд — колготки, хлеб, пирожные — и быстро выкидывал наружу, а мы убегали.
---
А ещё был случай со Славой. Весна. Снег только сошёл, сыро, лужи везде в деревне. А сапоги одни на двоих.
Ему охота погулять, и мне охота. Я как-то его обхитрил: сапоги одел — хотя очередь его была в них ходить — и ушёл.
А у нас под домом речка Вой бежала. Дом стоял на угору, а под угором — река. Я туда с ребятами убежал, костёр хотел жечь.
Слава прибежал. Разорался на меня. Короче, мы с ним там подрались. Пацаны стоят, смотрят, смеются над нами.
Потом всей толпой шли домой.
---
А вот про брата надо сказать отдельно.
Мой брат старше меня на два года. Он добрый, отзывчивый. Но у него несчастная судьба.
Вся его левая рука — в большом родимом пятне. Он очень сильно этого стесняется. С детства прятал руку в карман, надевал перчатки даже летом. Из-за этого он мало с кем общался. И у него никогда не было серьёзных отношений. Мне кажется, именно из-за руки так и не сложилась его личная жизнь.
Мы с ним всегда были вместе — и в драках, и в голоде, и когда бегали босиком по песку. Он меня защищал. А вот себя защитить не мог.
Сейчас он живёт с нашей слепой мамой. Заботится о ней. Сам так и остался один. Детей нет. Я часто думаю: если бы не эта рука — другим бы он стал человеком? Или это просто отговорки и судьба всё равно завела бы его в тот же тупик? Не знаю.
Но я его люблю. И жалею.
Родители сидели грустные — в очередной день ничего не достали из еды.
Вечером смотрели старый чёрно-белый телевизор «Рекорд». Показывали детские передачи, «Умницы и умники» по выходным. И я всегда думал: почему мои родители туда не едут? Почему мы страдаем здесь?
Так проходил каждый день.
---
А потом приближался Новый год. Оставалось десять дней. С каждым утром я просыпался и думал: завтра он ближе. И счастье становилось всё больше.
В Новый год было очень весело. Хотя у людей ничего не было. Он чувствовался совершенно по-другому. Наверное, я просто стал старше.
---
А в семь лет я пошёл в первый класс. Настоящий. В городе Нолинске.
Школа стояла двухэтажная, небольшая, с древесным отоплением. Наверное, раньше это был купеческий дом — деревянный, старый. Сейчас его уже нет, снесли. А я помню каждый скрип половиц.
В классе было ужасно холодно. Печку топили редко — нечем. Сидишь на уроке, живот урчит, пальцы не сгибаются. Цифры и буквы в голову не лезут. Не до них, когда замёрз и хочешь есть.
Учительница — молодая девчонка лет двадцати. Высокая, стройная, красивая. Ходила в пальто с большим воротником — кто помнит, в 96–97 такие носили. Пальто ей родители подарили. А у самой ни копья. На перемене сидит, ест варёную картошку с морковкой — так, без соли. И при этом пытается нас, оболтусов, чему-то научить.
Я сейчас понимаю: она была героем. Просто тогда мы этого не знали.
---
Мои родители выживали как могли. С работой в девяностые было очень плохо. Мама с отчимом собирали чернику в старой деревне, где мы раньше жили (в Варнаках), а потом продавали на базаре в Нолинске. Копейки.
Местные считали нас ворами. Не знаю почему. Мои родители никогда ничего не украли. Мы сами жили впроголодь, носили обноски. Проснёмся утром — а дров нет, чтобы печку истопить. Живём в деревне, кругом лес, но дрова нужны были деньги. А денег нет.
Помню нашу первую ночь в доме в Варнаках. Только заселились, вещи ещё не разобрали. Ночью пришли соседи и стали шарить под кроватями, где спали мы, дети. Искали… лук. Обычный репчатый лук. Под кроватями у детей.
Вы представляете?
Мама с отчимом общались только с такими же, как они — не местными, такими же несчастливыми. Потому что всё счастье у людей забрала перестройка.
---
А мама у меня всегда красилась в блондинку. Всегда. И подводила глаза. Была очень шикарная женщина. Особенно выделялся её московский акцент — в этом провинциальном городке и в деревне он принимался как какая-то изюминка. Она очень нравилась мужчинам.
Отчим из-за этого её ревновал. Частые скандалы были.
Моя мама всегда жила в страданиях. Она родила пятерых детей. От одного мужчины, чтобы вы знали. Мы все родные. Её единственное счастье тогда — это мы.
Сейчас мама слепая. Живёт с братом. Он за ней ухаживает. Но мама — счастлива. Прожила жизнь в лишениях, потеряла зрение, а теперь ей спокойно, тепло.
Для неё это счастье.
---
Глава вторая. Юность
Мне уже лет пятнадцать, а может, шестнадцать.
Вспомнил я, мои дорогие друзья, как впервые влюбился.
Мы с друзьями приехали в соседнюю деревню, в местный клуб. Девчонки тогда ходили в джинсах в обтяжку, некоторые в мини-юбках. Захожу — и сразу вижу её. Блондинка с длинными волосами, стройная, в платье. Танцевала в центре зала.
Я сразу сказал ребятам: «Она будет моя».
Она была занята, но я подошёл и начал танцевать рядом. Оказалась очень общительной. Мы познакомились. Она приехала к бабушке с Украины, из Харьковской области, из города Изюм.
Тут появился местный парень и стал с ней «ходить» — так раньше называли встречаться. Но мы приезжали ещё и ещё, общались всё больше, и он как-то сам собой исчез.
А мы с ней каждое лето встречались.
Доходило до смешного: дождь, ливень, холодрыга, а между нашими деревнями три километра грунтовки. Я всё равно шёл к ней — зная, что она ждёт. Это было по-настоящему. Чистая любовь.
Потом она перестала приезжать. Всё позабылось.
---
Я познакомился с другой девушкой, и мы уехали в областной центр.
Она поступила в медакадемию и забеременела. Я начал работать. Сначала устроился в КДУ — лопатой дороги чистил. Не стесняюсь. Кто-то же начинает в большом городе.
Она была чистая, безвинная: фиалки на подоконнике, вышивка крестиком. Сирота, воспитывала её бабушка. Держали большое хозяйство — настоящая деревенская русская баба, не побоюсь так сказать.
Мы прожили вместе восемь лет. Родился сын.
Я к тому времени уже работал сантехником — монтировал отопление. И вот в один день прихожу с работы, звонит друг: «Видел её с другим, гуляют за ручку».
Расставание было тяжёлым. Я очень не хотел расставаться с сыном, но жить с изменщицей — не хотел.
Ничего. Время прошло, боль притупилась. Но этот отрезок я вспоминаю с болью в душе.
---
Глава третья. Катя
Мне уже за двадцать.
После того расставания я долго был один. Никого не искал, не ждал. Просто жил.
Однажды вечером зашёл в бар — скучно было, друзья позвали.
Захожу и вижу её. Стояла за барной стойкой. Красивая, длинные чёрные волосы, яркие глаза — смотрят и будто читают насквозь.
Подошёл знакомиться. А она не захотела. Отвернулась, отвечала односложно. Но повезло — её подружка оказалась знакомой моего друга. Так и начали болтать — сперва вчетвером, потом всё больше с ней.
К утру того же дня мы уже стояли и обнимались.
Всё закрутилось быстро. Мы начали встречаться. Две недели пролетели как один день — легко, весело, будто век друг друга знали.
Наступило 14 февраля.
Я купил подарок и поехал к ней. Знал, что она приболела, но решил всё равно заскочить — поздравить, гостинец оставить.
Она открыла дверь — бледная, закутанная в плед, с температурой. Захожу в квартиру и обомлел.
На кухне сидела её бабушка.
По телу прошёл мелкий страх. Не знал, чего ожидать. Думал — сейчас начнётся допрос и выпроводят.
Так и получилось.
Бабушка посмотрела поверх очков и выдала последовательно: «Откуда ты? Зачем ты? Где работаешь? Где живёшь? Чем занимаешься?»
Я отвечал. Пять минут, десять, потом, наверное, час. Катя так и сидела в комнате — её знобило, она не выходила.
А бабушка всё спрашивала: про родителей, про брата, про работу, про жизнь. Я уже подумал — ну всё, сейчас скажет «до свидания».
Но она вдруг замолчала, посмотрела на меня внимательно и сказала: «Оставайся».
Я остался.
И живу с ними до сих пор. Уже восьмой год пошёл в девятый.
Бабушка Кати — честный, справедливый человек. Очень добрый. И при этом доверчивый — до сих пор не привыкла, что человек может обмануть. Такие люди редко встречаются. Она будто осталась в Советском Союзе — там слово было твёрже денег, соседей не боялись звать в гости без звонка.
Катя осталась прежней: красивая, чёрные волосы, яркие глаза. Упрямая — сама себе на уме. Вредная: иногда назло не ответит на звонок, а через час перезвонит и скажет: «Ну чё ты дуешься? Я просто занята была». Но добрая — по-настоящему. И с ней никогда не скучно.
Мы до сих пор иногда ругаемся. Но теперь я знаю: это моя женщина. Я её выбрал, и она выбрала меня.
С бабушкой мы ладим. Помогаю по дому, она меня уму-разуму учит. Сидим на кухне, пьём чай, она рассказывает про свою молодость. А в соседней комнате Катя смеётся над какой-то глупой передачей.
В квартире тепло, пахнет пирогами.
Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я пью этот чай, слышу этот смех и знаю: я дома.
---
Конец.