Шестая жизнь⁠⁠

— Да как же вы так лечите, а?! — надрывалась Алла, швырнув мне заключение. — Вот, полюбуйтесь!

Когда я увидел диагноз, сердце упало. По спине пробежал неприятный холодок, когда я, словно зачарованный, перечитывал короткое и ненавистное заключение.

«Посттравматический ятрогенный остеомиелит верхней трети диафиза правой большеберцовой кости, свищевая форма» (1).

— Нормально вы меня прооперировали, да? — переведя дух, прошипела моя пациентка, временами морщась от боли. — И как я теперь ходить буду?
— Вылечим, — глухо сказал я, чувствуя, как пересохло горло.
— Неужто? И в спорт вернёте? — голос Аллы вновь зазвенел.
— Есть способы леч…
— Вот только за дурочку меня не считайте! — взвилась Алла. — Вы мне карьеру загубили! С гниющей костью какая из меня гимнастка. Я инвалид!

Крики Аллы, от которых у меня пылали уши, сменились всхлипываниями.

Я не знал, что сказать. Время замерло. Я не видел ни сочувствующего взгляда медсестры, ни едва скрываемого злорадства на лице санитарки, с которой давно был на ножах. Я не ощущал ничего. Только шок. Тупость. Непреодолимую, как паралич. Иссушающую, как ночная смена в травмцентре. И невероятно… пронзительную. Это сложно описать.

И не дай бог это испытать.

Я вздохнул. Дрожащими руками я раскрыл амбулаторную карту. Но едва написал слово «жалобы», как ручка выскользнула из вспотевших пальцев. На меня навалилась смертельная усталость. Ночное дежурство и уже под сорок принятых за сегодня пациентов давали о себе знать. А за дверями с нетерпением толпились ещё десятка два. Гомонящие и ссорящиеся, они вместе с руганью Аллы выбили меня из колеи.

На оправдания сил не осталось. Смысл говорить, что с нас семь потов сошло, пока мы собирали по кусочкам кость этой девицы, которую сбил на своём «Лексусе» её бывший парень?

Я хорошо помню ту ночь в оперблоке. И очень надеялся на успех лечения, не оглядываясь на моего заведующего, который потом намекнул, что прооперировал бы иначе. Жизнь девушке мы спасли. Но вот ногу…

— …я, считай, потеряла! — Слёзы Аллы не смогли смыть злобу и боль, пылающие в её взгляде. — А вас теперь ждёт прокуратура и суд. Поверьте, я так просто этого не оставлю. Мерзавец.

Она с трудом поднялась и захромала к выходу. Мне было жаль её. Но разве моё сожаление что-то изменит?

Хлопнула дверь, но слова Аллы остались висеть в воздухе. Я не знаю, сколько просидел в ступоре, пока яростный стук в дверь не привёл меня в чувство. В кабинет заглянул неряшливый мужик неопределённого возраста.

— Ну дак чё, приём-то будет? Или как? — прорычал тот. — Долго ещё будете сопли жевать?

Я исподлобья взглянул на хама. Моя выдержка сдалась окончательно. Но не успел я ответить, как услышал бестелесный шёпот:

— Думаю, достаточно.

Я повернулся на голос и обомлел. Это была медсестра. Она спокойно закрыла журнал приёма и бросила на меня взгляд. В её облике, ставшем почти родными за годы работы, появилось что-то чужеродное.
Словно не из этого мира.

— Хватит, Роберто.

Роберто? Но я же Арка…

Мир потемнел. И, растворяясь во тьме, я кое-что осознал. А точнее, вспомнил.

На самом деле я не был доктором.

***

Я ненавидел это лицо. Болезненно-серое, как стены моей одиночки, и бесполое.

Меня пробирал до костей его безликий шёпот, подобный ветру на кладбище.

Но больше всего, прямо до одури, я боялся его взгляда. Странных светящихся глаз с шестигранными зрачками. Безразличных, но раздевающих душу. Словно дула расстрельных дезинтеграторов, которые на последние слова приговорённых давали краткий ответ.

Существо наклонило голову.

— Тебе лучше?

Я угрюмо цыкнул.

— До сих пор не определился, где мне предпочтительнее — в чьей-то хреновой жизни или мариноваться в одиночке, Духовник.

Смех того прозвучал в камере шелестом палой листвы.

— Я часто такое слышу.

Я неопределённо пожал плечами. Получить срок с отбыванием в застенках печально знаменитой Шайо на Плутоне — то ещё испытание. Но когда тебя методом ретроспективной реинкарнации внедряют в чужую жизнь, на время выключая воспоминания о собственном прошлом и настоящем…

Ко мне постепенно возвращалась память. О том, что значит быть бездомным в Нью-Йорке. Чернорабочим в Индонезии, добывающим серу на вулканическом озере. Женщиной в Афганистане. Мальчиком в кобальтовых рудниках Конго.

А теперь и доктором побывал.

Пятнадцать лет. Пять частичек судеб давно умерших людей, которые воспринимались как своя собственная. С эффектом полного присутствия и абсолютного погружения, когда твоё прошлое засыпает, уступив место беспощадному настоящему, которое ты вынужден выстраивать сам. Только в Шайо можно понять истинный смысл того, что значит быть волком в шкурах тех, кого ты привык считать овцами.

И я боюсь представить, в какую жизнь меня вплавят эти изверги через пару месяцев «отпуска» в ледяном карьере. Каждый раз было что-то новенькое. То, чего ждёшь меньше всего. Я уж грешным делом в минуты слабости подумывал «случайно» свалиться башкой вниз где-нибудь в раскопе. Или же броситься на крупнокалиберные орудия охранных систем. Всё быстрее. Лишь бы не переживать этот кошмар.

Но с другой стороны… Я пересматривал себя заново.

Духовник едва заметно шевельнулся. В его взгляде появилось нечто похожее на интерес.

— В свою очередь напомню, что я много раз говорил заключённым, что Шайо — не то место, где падают дальше. Здесь легко сломаться, и ты к этому близок. Но можно и встать. Когда ты примерил на себя одеяние врача, мы увидели твоё стремление работать честно. Всего лишь симуляция, воссозданная из опыта доктора, жившего столетия назад. Сейчас ты уже нечто большее, чем просто мошенник, который кроме показной благотворительности финансировал некоторые военные конфликты в политических целях. Впрочем, этого пока недостаточно. Поэтому…

Духовник замолчал. Я выжидал.

Молчание затягивалось. Духовник оценивающе на меня смотрел, и я занервничал. Спрятав вспотевшие ладони в карманы робы, я попытался выдержать взгляд существа. Неужели эта бестия хочет мне что-то предложить?

— Мой Орден даст тебе шанс на досрочное освобождение, — наконец прошелестел тот, — важно, чтобы ты прошёл свой путь искупления, а не позорно свёл счёты с жизнью. Проявишь мужество сейчас или будешь прозябать ещё долгие годы?

Я остолбенел. УДО? Заманчиво, но… Некстати вспомнились слухи, что сделки с Шайо сродни договору с дьяволом. Мол, она не отпустит уже никогда. Но это всего лишь слухи.

Поэтому я думал недолго.

— Что для этого нужно?

Духовник растворился в тени. В полумраке камеры его глаза блеснули зеленоватым огнём.

— Навыки твоей последней жизни.

***

— Держись, брат. Держись, родной, — сипел я, на пределе сил волоча раненого товарища в укрытие. Кое-как миновав зону прямого поражения, я, скрючившийся в немыслимой позе, вколол бойцу обезболивающее. Зажгутоваться-то он успел, а вот с обезболом вышла беда — из-за близкого взрыва его штурмовой ранец, принявший основной удар, разнесло в клочья. Как назло, и личную аптечку. А ведь сколько раз я говорил, что не надо размещать медицину первого эшелона где попало…

Стонала стылая земля, разрываемая на куски падающими снарядами. От раскатов артиллерии гудел морозный воздух, до рези в глазах воняющий порохом и напалмом. От похоронного, сводящего зубы завывания роя беспилотников меня обуял ужас.

Укрывшись за полуразрушенной стеной госпиталя и стараясь не поддаваться панике, я вколол солдату раневой регенератор и наложил давящую повязку, торопливо найденные в медицинском рюкзаке. Боец с расширенными от страха глазами заскулил.

— Нам пиз…
— Не бзди! — перебил я его. — Это всего лишь звуковая атака. Прорвёмся…

Я с ненавистью посмотрел в голубое небо, которое пятнали жирные клубы чёрного дыма и стаи «Баньши» от компании «Майтлс Варшип». Неотрывно следя за визжащими беспилотниками, сводящими с ума всё живое, мне хотелось вопить, как они.

На этот раз я помнил всё. Все свои виртуальные воплощения и кем был до заключения. Миллионером, липовым филантропом Робертом Воконсеном, не брезговавшим спонсировать крупных военных подрядчиков, поддерживающих империалистические войны то тут, то там в Солнечной системе. И видеть, как ощетинившиеся лезвиями многоразовые дроны моего давнего бизнес-партнёра Колина Майтла преследуют деморализованных жертв, было невыносимо.

И это уже не ужасное прошлое. Никакая не симуляция. По-настоящему кошмарное настоящее, к которому я приложил руку. Я, который, как говорил мой сербский родственник, привык чужим хером крапиву молотить.

Теперь же я был вплавлен в жизнь реального боевого медика, став с ним единым целым. С его памятью и опытом, тогда как моё тело покоилось почти в полусотне астрономических единиц отсюда.
И теперь я реально мог умереть. По-настоящему. Без шанса откатиться к контрольной точке. Таковы условия.

Ослабив жгут на раненом и убедившись, что коктейль из кровоостанавливающего и регенератика более-менее затянул рану грануляциями, я поволок ослабленного бойца дальше.

Вокруг царил хаос. Догорал разбомбленный запасный полевой госпиталь. Я сплюнул. Война как она есть.

Кого не убило сразу, я и другие медики в боевой суматохе эвакуировали к транспортам, сохраняя какую-никакую слаженность. Даже под прикрытием свирепого огня защитников, мы несли потери. Среди них были и те, кого мы пытались спасти.

Грязь. Вонь. Страх. Чудовищная усталость.

И смерть. Зубоскалящая, корчащая тысячи рож, одна другой непригляднее.

Опять зарокотала вражеская артиллерия. Вспышка — и мир на мгновение потемнел. Очнулся я в кустах с гудящей головой, как после крепкой попойки. Едва оклемавшись, я ошалело осмотрелся, пытаясь найти своего раненого. А, вон он, голубчик. Лежит, не шевелится. Молодец, затаился.

Ощущая себя раздавленным дерьмом, я с трудом подполз к солдату и поудобнее за него ухватился.

— Всё, что нас не убивает, недостаточно старается, братишка (2), — схватив контузию, я нёс натуральную ахинею, — выберемся.

Лишь продвинувшись с ним на пару метров, я заподозрил неладное. И взвыл в бессильной ярости, когда увидел, что волок уже разорванное надвое тело.

Я кричал и плакал. Ломая ногти, в бешенстве рвал жухлую траву, перепаханную солдатскими ботинками. Бил окровавленными кулаками изуродованный труп и себя за то, что смерть оказалась проворнее, чем я.

А надо мной было всё то же безразличное ко всему небо. Прекрасное, холодное и ненавистное. Распахнувшее объятия для сотен новых душ.
Я крался обратно к госпиталю. Там наверняка ещё оставались раненые…

День заканчивался. И уже под покровом ночи я вытаскивал одного раненого за другим. Отчаявшиеся, обессиленные и покалеченные, они были теми, кого враги даже не стали добивать. Просто цинично бросили умирать в холоде ноябрьской ночи.

Не помню, скольких спас. Кажется, там даже были и вражеские военнопленные. Поди разбери теперь… Оставлю сортировку на совести эвакобригады, с которой загодя связался по защищенному квантовому каналу.

И, в очередной заход пробираясь среди завалов, я услышал голоса. Распознав чужой язык, я похолодел. Видимо, вражеская группа решила заглянуть сюда лично. Ещё немного, и меня обнаружат.

Пальцы нащупали пустотную гранату, которую я всегда держал для таких случаев. Давайте, подойдите ближе, падлы…

Жизнь промелькнула перед глазами. Пусть и сравнительно короткая, но в которой я из-за своих грехов всё же засиделся.

Слухи не врали. Шайо действительно меняет. Но никогда не отпускает. Я не жалел об этом. Всё справедливо. Всё на своих местах.

И когда меня обнаружили, я встретил врагов с улыбкой. Щёлкнула скоба, и камень с души наконец-то свалился. Ещё никогда мне не было так легко.

1. В данном случае это гнойное воспаление кости, возникшее ятрогенно, то есть в итоге врачебной ошибки.
2. Фраза, приписываемая Робауту Жиллиману, персонажу из вселенной Warhammer 40 000.

Автор: Death Continuum
Оригинальная публикация ВК