Сердце дома. Часть 6.
***Гильотина***
«Да, на меня странно смотрят, но меня терпят. И в этом заключается... часть моей трагедии. Современное общество слишком гуманно, чтобы забить меня камнями, поэтому оно просто переваривает меня. Приходится быть питательным и жирным, чтобы тебя не высрали раньше времени».
– Эдвард Блэкдик
Осознавая себя как пустоту и тем самым наполняясь и утрачивая свою первозданную хаотическую сущность, Ничего уплотняется, наливается, вихрится и превращается в темноту. Из нее, вязкой и липкой, так же, осознаваясь, медленно и мучительно выпадает или скорее даже рождается инспектор.
Он вздрагивает, резко вздыхает и открывает глаза.
– Задремали, Сергей Палыч? – обращает на него внимание следователь.
Они едут в машине. Мимо проходят, как на параде, одинаковые серые дома.
Инспектор только кивает. Он не доверяет следователю. Он его не знает. Он не помнит, как они познакомились, как начали работать вместе. Он помнит только образы: моросящий дождь, черный пластиковый пакет на берегу реки и ежащийся от холода следователь.
Опять это появление из ничего.
Инспектор пытается вспомнить хотя бы самого себя, но все то же – только отдельные эпизоды и ощущения.
Все тот же дождливый берег. Блестящие дождевики оперативников. Длинные гудки в трубке телефона. Перчатка утопленницы на ее синей груди. Улица, вырезанная из города туманной стеной. Заваленный мусором дом. Заставленный сюрреалистичными статуэтками гараж. Холодный подвал. Пластиковый куб. Красная статуя. Исчезновение.
Все воспоминания зыбкие и глубинные, будто вся жизнь была сном. Сквозь это марево видений более-менее отчетливо пробивается только нескладно прыгающий стук. Печатная машинка?
Инспектор чувствует себя так, словно он всю жизнь висит в шкафу, и его вытаскивают оттуда только по необходимости, как парадную одежду.
У инспектора нет никакого прошлого. Единственное, что он точно знает, – он появляется и исчезает. Иногда будто бы выныривает из воды, а потом снова погружается, забывается. Даже если ему и приходят в голову какие-то воспоминания из прошлого, все они – только судорога настоящего.
Все, что у него есть, – эти островки осознанности посреди пустоты. Хотя о какой осознанности можно говорить, если у него даже нет истории? Он чувствует себя скорее эпизодическим персонажем, у которого в этой пьесе есть одна только сцена. У него нет характера, даже внешности, только несколько реплик.
Единственная зацепка – стук. Он точно знает, что стук есть. Если прислушаться, его всегда можно расслышать где-то за стеной реальности.
Но как его искать, если время ограниченно парой-тройкой часов, а потом опять заново – появление, осознание, какие-то люди, какие-то ситуации, какие-то декорации, затухание, забвение.
– Подъезжаем, – говорит водитель. – Новобульварная, сто двадцать восемь.
Другие люди появляются точно так же. Из ниоткуда. Без предыстории. Без причины быть здесь. Но они этого не замечают.
– Опять этот дом, – бурчит следователь. – Если какая-то чертовщина, то именно здесь. Помните, инспектор? Странно, что этот дом вообще как-то восстановили после того потопа. Хотя нахрена бы его было восстанавливать. Мне до сих пор те картины мерещатся.
– А что с тем мужиком-то? – решает поучаствовать в разговоре водитель.
– С фото-квартирой? – следователь гыкает. – Вроде вышел уже из психушки.
– За что его туда-то? Подумаешь, фотографии по квартире развешал.
– А он не просто развешал, – следователь передергивает плечами. – Они у него даже в толчке стояли. В рамочках, на бачке. И было бы там что-то интересное! Хоть бы, я не знаю, дети... Как у Сливко! Хоть палок бы срубили, – следователь смотрит на инспектора, взглядом требуя оценить шутку, но тот никак не реагирует. – Так нет же. У него там все одно – жирная морда на фоне новой машины, жирная морда на фоне ковра... И они повсюду были. Эти фотографии. И в аквариуме, и в холодильнике. И вообще все шкафчики ими были завалены. Это уже явно диагноз. Мания величия на фоне жлобской самовлюбленности. Да и его не за это туда двинули.
– А за что?
– Паранойя. Все боялся один оставаться. И говорил, что за ним придет его двойник с пакетом на голове. Просил не верить ему. Пушкой размахивал.
– Жесть, – тянет водитель.
Инспектор не помнит этого случая. Совсем ничего, даже призраков. Но точно знает, что был там, выезжал на то место точно так же, как сейчас. Он не может восстановить в голове картину, но знает, что дом чуть не обрушился. Подъезд выглядел так, будто в него никто не заходил уже лет двести. Трубы и почтовые ящики рассыпались в труху от одного взгляда. Подвал затоплен, в гнилой темноте слышен плеск. Стаи крыс трутся у самого входа, болтая хвостами в стоячей воде, и зло шипят на пришедших. Двери лифта вырваны с петлями и лежат у осыпающейся стены напротив, заваленные кусками бетона и присыпанные штукатуркой. Сама кабина лифта – всмятку. По лестнице до сих пор течет вода. Из квартиры того самого параноика. И действительно – везде фотографии.
Всего этого инспектор совсем не помнит.
– Интересно, на что спишут в этот раз, – следователь позволяет легкой иронии просочиться в свой голос.
– Террористический акт, – предполагает водитель. – Это сейчас модно.
– Не, тогда и был теракт. Во второй раз точно не прокатит. Кто бы стал два раза подрывать жилой дом в жопе города? В первый-то раз не все поверили.
Водила пожимает плечами.
Машина заезжает во двор. Инспектор совсем не узнает его. Инспектора здесь никогда не было. Но он был.
– Что за... – следователь хмурится в окно. – Здесь что, все управление собралось?
По двору снуют оперативники в форменных куртках и инспектора в костюмах и плащах. Весь двор заставлен служебными машинами, а у подъездов стоят кареты скорой помощи. В одну из них погружают каталку с черным пакетом для тел. Пакет выглядит совсем ненормально. Слишком бесформенно для пакета с более-менее сохранившимся трупом. Рядом лежат еще несколько мешков, по форме совсем уж напоминающих мусорные.
Инспектор вдруг понимает, что в этом доме жил Кошкин.
Кошкин... Кажется, когда-то инспектор волновался из-за него. Пытался его искать. А теперь его имя и его исчезновение, как и их крепкая, но иллюзорная для нынешнего инспектора дружба, – просто сухие факты, изложенные языком дымчатого бреда.
– Ладно. Выходим, – следователь резво выпрыгивает из машины и направляется к группе курящих оперативников, с вялым интересом наблюдающих за погрузкой мешков в скорую помощь.
Инспектор вылезает аккуратно и даже боязливо, сначала нащупывая ногами землю, убеждаясь в ее твердости, и идет за следователем.
– Ну, что тут у нас? – спрашивает следователь, подойдя к оперативникам.
Один из них пожимает плечами:
– Я что-то про биологическое оружие слышал, – деревянным голосом сообщает он.
– А по факту?
– А по факту? Будто бы целый дом провалился в Ад, – оперативник вяло затягивается и тупо смотрит в сторону подъезда. – Просто месиво какое-то. Никогда не видел такого.
Следователь приподнимает бровь, но больше вопросов не задает. По оперативнику видно, что он не особо хочет о чем-то говорить.
– Пойдемте? – спрашивает следователь у инспектора.
Тот кивает.
Уже в дверях подъезда они сталкиваются с еще одной каталкой.
– От чего умер? – простовато спрашивает следователь у молодого медика, везущего каталку.
Тот зашуганно смотрит на следователя, нервно дергает правой половиной лица и торопливо и сбивчиво говорит, что из этого парня будто бы все кишки вырвали через задницу. Но кишки так и не нашли. Только широкую кровавую дорожку, тянущуюся до самого верхнего этажа, и все. После этого медик спешит к машине.
Подъезд жужжит, как разворошенный улей. Эксперты фотографируют, медики таскают черные мешки самых непривлекательных форм, оперативники берут объяснения с жителей дома. Откуда-то сверху легко и неторопливо, как первый снег, сыплется пепел. Он сединой опускается людям на голову, а те на ходу отплевываются и отмахиваются.
Подниматься по лестнице в такой суматохе – долгое и нервное занятие. Приходится постоянно сторониться и уступать дорогу врачам, спускающим сверху каталки, и экспертам, тягающим свои чемоданы с кучей порошков, кисточек и прочих инструментов выявления отпечатков истины.
На пролете между вторым и третьим этажами инспектору под дых прилетает громоздким черным мешком, с которым не справился один из оперативников. В мешок завернуто что-то плоское и квадратное.
– Извините, – виновато начинает оперативник, выглянувший из-за мешка и увидевший инспекторский плащ.
– Эт-то что такое? – перебивает его заинтригованный следователь.
– Картина, – как-то нервно отвечает оперативник.
– Искусство разграбляете... А почему в трупном мешке?
– Ну, это еще, видимо, и художник... – Инспектор замечает, что оперативник пытается держать мешок на вытянутых руках, чтобы не прижимать к себе.
– В смысле? – следователь выглядит все более заинтересованно.
Оперативник издает какой-то непонятный виноватый звук, делает плечами жест, как бы и пожимая ими, и одновременно отмахиваясь от следователя, и спешит дальше.
Следователь вопросительно смотрит на инспектора.
Инспектор поджимает губы и лицом показывает, что сам ничего не понимает.
Следователь внутренне радуется, что инспектор вообще показывает какие-то признаки присутствия в этом месте.
На четвертом этаже оперативник с планшетом опрашивает гражданина.
– Я думаю, что это он и есть, – говорит ему высокий парень в бриджах, майке-алкоголичке и тапках поверх толстых шерстяных носков.
На лестничной площадке за его спиной весь пол изгваздан толи в саже, толи в пепле. Сквозняк из приоткрытого окна растаскивает серые хлопья по всему подъезду.
– Сгорел что ли? – переспрашивает оперативник.
– Скорее, истлел, – пожимает плечами парень. – Наверное.
– Как же он так истлел? – переспрашивает оперативник.
– А вот я, товарищ полиционер, хрен бы его знал, – раздраженно цедит парень. Видно, что его пытают уже не один час. – Я с ним не общался почти.
– Так почему тогда истлел? – переспрашивает оперативник.
Парень тяжело вздыхает.
– Ну, может и не истлел. Может, он натащил кучи пепла сюда, не знаю, может, он сутками напролет жег у себя дома... что-нибудь. И сюда потом перетащил и свалил.
– Что жег? – переспрашивает оперативник.
Парень страдальчески поднимает глаза к потолку.
– Не знаю, господин милицейский. Я знаю только, что вчера он был тут, а сегодня его нет, зато есть куча пепла.
– Ну, это и мы видим. А вот вы поясните...
Вопрос оперативника тонет в мученическом вое парня.
– Что у вас тут? – следователь, видимо, решает спасти свидетеля от нервного истощения.
– Пепел, – простовато отвечает оперативник. – Всюду пепел. Горы. А парня, который в квартире жил нету.
– Как есть нету? – усмехается следователь.
– Так и нету. Пепел есть. Кучами. Аж ванну забило. На столе в пепле отпечаток морды. На креслах следы, будто там статуя пепельная, что ли, сидела. Знаешь, такие следы и на спинке, как от спины, и на сидушке, как от жопы, и на подлокотниках...
– Как от рук?
– Так точно! – кивает оперативник. – А в кучах – кости. Мы сначала подумали, что птичьи, они хрупкие, ломаются от вздоха громкого. Но по форме – человечьи. А парня нету. И бычки повсюду. Курил, видимо.
Парень, которого допрашивал этот оперативник, слушает это объяснение, смотря на него с выражением отчужденной безнадежности и здравого скепсиса.
– Мне можно идти? Я не знаю больше ничего, – говорит он.
– Вот здесь подпиши, – оперативник не глядя протягивает ему планшет и подводит итог: – Вот так. И х** пойми.
Следователь только согласно кивает и идет к следующей лестнице.
На пятом этаже рядом с открытой дверью одной из квартир копошатся оперативники с дворничьими лопатами. Вся площадка заставлена теми самыми бесформенными мешками, похожими на мусорные.
– А тут что? – пристает следователь к очередному оперу.
Тот, не мигая, смотрит сквозь следователя и как-то зачарованно говорит:
– Мясо. Все обросло мясом и кожей. Там что-то шевелится. Будто бы люди срослись со стенами.
Следователь пятится назад и спешит дальше.
– Что за дьявольщина, – бормочет он под нос, перескакивая по несколько ступеней.
Следователь больше ни к кому не пристает, пока они не поднимаются на свой этаж.
На этаже их ждет полноватый эксперт с увесистым экспертским саквояжем. Он выглядит призрачно знакомым и измотанным. Его щетина и мешки под глазами отзываются в инспекторе ассоциацией со скользким берегом и колышущимся под дождем патологоанатомическим мешком.
– Здравствуйте, Сергей Павлович, – устало говорит он и протягивает руку.
Инспектор машинально здоровается с ним.
У эксперта высокий голос. Это сразу же отталкивает инспектора. Эксперт вызывает у инспектора то же ощущение, что и следователь. Бредовое узнавание и недоверие.
– Давно ждете? Ничего не трогали? – сразу же приступает к делу следователь.
– Да нет. – Отвечает эксперт сразу на оба вопроса. – Только посмотрел. Пройдемте.
Они проходят три шага и останавливаются возле двери.
– Она будто...
– Замаскирована, – кивает эксперт.
– Будто прозрачная, – тихо говорит инспектор.
Дверь почти сливается со стеной. Она похожа скорее на объемный рисунок на краске, как если бы краску наносили уже поверх нее. Дверь полностью повторяет текстуру стены, такая же шелушащаяся и облупившаяся. От нее не осталось ничего дверного – только форма. Издалека, не зная, что тут должна быть дверь, ее можно вообще не заметить.
И от нее исходит желание оставаться незаметной. Инспектор чувствует это, какое-то присутствие раненного животного, затаившегося рядом и ожидающего, когда чужаки уйдут, чтобы спокойно зализать свои раны.
– А это что? – следователь приседает на корточки.
– Телефон, – отвечает эксперт. – Я его еще не трогал.
– Мог бы хоть предупредить... Я на него чуть не наступил.
Рядом с дверью лежит мобильный телефон. Марку и модель понять невозможно, телефон согнут почти пополам, экран покрыт густой паутиной трещин. Весь корпус усеян мелкими вмятинами, складывающимися в полукружия, как следы от зубов. Задняя крышка оплавлена и сморщена. Телефон лежит в лужице полупрозрачной слизи.
– Его как пережевали, – хмыкает следователь.
– Угу. И переварили, – кивает эксперт. – Я точно не уверен, но эта жижа похожа на что-то типа желудочного сока.
– Ты что, уже экспертизу провести успел?
– Да нет... Просто блевал на днях чем-то подобным. Посмотрели? Я могу его собрать?
Следователь кивает, встает с корточек и упирается взглядом в дверь.
– Как открывать будем?
– Я тут где-то видел оперативников с фомками. Сейчас позову.
Дверь долго сопротивлялась. Сначала никак не могли нащупать ломиком зазор у косяка. Дверь натурально срослась со стеной. Затем не получалось поддеть и отодвинуть косяк. Он изгибался, но никак не ломался и не срывался с гвоздей. Когда косяк все-таки поддался, он с хрустом развалился и оказался не деревянным. Он был многослойным и состоял из материала, больше похожего на скорлупу или, может быть, хитин.
По крайней мере, так сказал эксперт.
Первого же оперативника, приблизившегося к обнаженному замку, обдало дымящейся струей, воняющей тухлыми яйцами. Оперативник закричал, схватился руками за лицо и покатился с лестницы. Его догнали двумя этажами ниже. Он сидел у стены и скулил от боли. Его лицо было оплавлено, как у оброненной в костер куклы.
Пока следователь ходил искать какие-нибудь маски или противогазы, эксперт заметил, что у двери вообще нет никакого замка. За косяком было мясо. Напряженные, подрагивающие мышечные волокна. Между ними пульсировали бутоноподобные наросты, вздрагивающие и шипевшие каждый раз, когда кто-нибудь приближался к двери ближе, чем на шесть шагов.
Вернувшийся с охапкой респираторов следователь хмуро осмотрел эту защиту и отдал одному из оперативников приказ перестрелять бутоны.
Бутоны визжали и лопались, разбрызгивая кислоту по всей площадке. Когда они кончились, краска на стенах вокруг поплавилась и оползла, стены будто бы обвисли. Двум оперативникам прожгло куртки и штаны. У инспектора в поле плаща зияла приличных размеров дымящаяся дыра, но ему было все равно.
Когда с бутонами разобрались, еще полчаса пытались отжать дверь от мышц или мышцы от двери. Обозленный из-за попорченной формы оперативник предложил застрелить и мышцы. Следователь равнодушно пожал плечами. Оперативник выпустил в них еще одну обойму. Мышцы все еще сопротивлялись, тянули дверь изо всех сил, но, в конце концов, ее удалось отжать, и они пугливо прижались к косяку.
Из квартиры пахнуло тяжелым духом сырого мяса. Внутри было темно.
Следователь несколько минут стоял у двери, прислушиваясь, потом сказал, что вроде там тихо, и зазывающе махнул оперативникам.
– Я первый, – сказал инспектор и, не дав следователю возразить, зашел внутрь.
Внутри запах был еще тяжелее. Пахло мясом и кровью. Воздух был густой, влажный и сырой.
В квартире не осталось ничего от квартиры. Это было Нутро.
На стене и потолках вздрагивали и сокращались мышцы. Между ними, как черви, прогрызающие свои ходы в мясе, как пластмассовые трубки капельницы, питающей коматозника, извивались толстые синеватые вены. В некоторых местах между мышечными волокнами пролезали наружу большие узловатые пальцы. Они судорожно сжимались. Иногда мышцы расступались и под ними показывались огромные многосуставные руки, будто бы сжимающие квартиру изнутри, и кости – исполинские ребра, уходившие куда-то вверх.
Инспектору показалось, что этими руками квартира обнимает сама себя.
Квартира дышала. Откуда-то изнутри равномерными волнами приливал хриплый выдох, который после небольшой паузы с сиплым свистом втягивался обратно. Квартира двигалась в такт дыханию. На вдохе стены будто бы сходились, потолок приподнимался. На выдохе квартира расширялась, потолок опускался.
Инспектор стоял на пороге, как вкопанный. Справа от него была прикрытая дверь в комнату. Прямо – коридор на кухню. Между кухней и прихожей – дверь в ванную. Слева были дверцы стенного шкафа. Такие выводы инспектор сделал, исходя исключительно из планировки помещения. Все остальное было далеко от человеческих понятий об интерьере или архитектуре.
Инспектор аккуратно потянул на себя дверцу стенного шкафа. Все пространство за ней занимал какой-то гладкий блестящий орган, который от дверного скрипа вздрогнул и подобрался. Больше он не шевелился. Инспектор захлопнул дверь, чтобы его не видеть, но дверь вдруг резко распахнулась, едва не ударив его по лицу.
– Вы прищемили мышцы. – Инспектор вздрогнул. У него за спиной стоял следователь. Он указал на волокна, облепившие дверные косяки. – Им, видимо, неприятно.
Откуда-то из коридора раздалось булькающее клокотание. Квартиру заполнил новый запах – гнилая вонь.
Инспектор направился в коридор, подергал дверь в туалет. Дверь была плотно зажата мышечным клапаном. Инспектор потянул ее мягко, чтобы мышцы не напрягались слишком резко. Дверь упруго поддалась. Сюда уже не доходил свет от входа, разглядеть что-то было невозможно.
– Сейчас я достану фонарик, – следователь зашарил по карманам.
Но инспектор, не раздумывая о том, чем это может обернуться, нащупал на пульсирующей стене туалета выключатель. Комнату залил дрожащий розоватый свет. Инспектор сразу же поднял глаза на потолок. Лампочка оказалось прозрачным мешочком, похожим на медузу, внутри которого была светящаяся жидкость. Лампочка висела на каком-то тоненьком стебельке вроде вены или маленькой пуповины.
По стенам ванной поверх мышц расходилось хитросплетение бурых кишок, под эпителием которых были видны тонкие синеватые вены. Судя по беспорядочно торчащим из них кранам и болтам и по шевелящимся пучкам рыжеватых волос, очевидно, бывших ожившей паклей, эти кишки эволюционировали из водопроводных труб.
Прямо перед дверью стоял унитаз. Он выглядел отвратительно. Он выглядел, как пролапс. Огромное и напухшее, ярко-красное мышечное кольцо на толстой эпительной «ноге», похожей на слоновью. Сфинктер непрестанно сжимался и чуть приоткрывался. За ним вместо бачка изгибалась широкая кишка, в которую соединялись все остальные.
Следователь за спиной инспектора издал звук рвотного позыва, но справился с собой.
Сама ванна наполовину скрывалась за «занавеской» – тонкой розовой мембраной, тянувшейся по правой стене от пола до потолка. Ванна была заполнена тошнотного цвета студнем, в котором сонно покачивались большие, с футбольный мяч, желатиновые яйца. Сквозь их оболочку были видны маленькие мельтешащие тени.
– Давай фонарик, посвети сюда... – сказал инспектор.
Следователь нехотя приблизился к ванне. Он уткнулся «носом» респираторной маски в сгиб локтя одной руки, а другой держал небольшой, но достаточно яркий диодный фонарь.
Яйца полностью покрывали поверхность ванны, но в свете фонаря было видно, что под ними резво плавают уже вылупившиеся и подросшие мальки. Они были толстые, как жабы, но не круглые или овальные, а прямоугольные и с четырьмя конечностями, выглядевшими, как человеческие руки и ноги. У части еще были маленькие хвостики, другие были без них. А откинутые хвосты взвешивались у поверхности, под яйцами.
– Пойдемте отсюда, – прогундосил в локоть следователь.
Они пошли дальше. Дверь за ними с мягким шлепком закрылась. В коридоре следователь что-то промычал и указал фонариком на потолок. Там меж мышечной массы выделялся мощный, почти во всю ширину коридора, хребет. К нему сходились и крепились ребра. Инспектору пришло в голову сравнение с огромными остовами китов, выброшенных на берег. Разве что тот организм, внутри которого они находились, был живым.
Большая часть кухни, в том числе и дальняя стена с окном, скрывалась под густой гнойно-желтоватой массой. Дневной свет из окна слабо пробивался сквозь жир и подсвечивал его изнутри. Под жиром была погребена кухонная мебель. Ножки столов и стульев торчали из него под самыми разными углами, перекрывая вход на кухню. Слева от окна из жира выступали открытые дверцы древнего серванта. Жир еще не затек внутрь, можно было разглядеть стоящую на полках посуду. Под подоконником была видна батарея. Она совсем не изменилась – обычная побеленная гармошка. Но она активно сокращалась, совершенно по-животному. Металл не может совершать такие движения. Не может так сгибаться и распрямляться.
Раковина в углу кухни стала чем-то вроде полипа. Толстая кишка, к верху расширяющаяся, переходящая в твердый известковый нарост, покрытый извивающимися щупальцами и круглыми миножьими ртами со спиралью мелких зубов, уходящей внутрь.
По кухне растерянно бегали чайник и маленькая одноконфорочная плитка. Каждый из них обзавелся четырьмя многосуставными лапками, отдаленно смахивающими на паучьи. Конфорка плитки была раскалена докрасна. Рядом с ней на корпусе рос толстый и длинный мозолистый палец. Изредка он прикасался к конфорке. От него шел дымок и запах горелого мяса, но он держался несколько секунд, а потом резко отрывался от конфорки и дергался, унимая боль. В этом действе чувствовалось какое-то мазохистское наслаждение. За плиткой подобно чертиковому хвосту тянулся провод. Он не двигался, только безвольно полз позади.
Чайник наполовину оброс плотью. Он ходил несмело и неповоротливо, наталкиваясь то на кишку раковины, то на торчащую из жирового нагромождения дверцу серванта. Чайник жалобно посвистывал. Раз или два его крышка приоткрывалась. Из-под нее вываливался еще один разбухший красный сфинктер и пыхтел мощным столбом пара. После этого крышка закрывалась.
Когда следователь навел луч фонарика на этих существ, они всполошились и побежали к жиру. Плитка забежала в сервант и, уперевшись пальцем в его стенку, видимо, чтобы не прижаться к дереву раскаленной конфоркой и не поджечь тут все к чертям, забилась в угол. Чайник запнулся и начал кататься на боку, истошно свистя и возя вывалившимся сфинктером по полу. В конце концов, помогая себе ножками, он закатился под один из жировых наростов и притаился там, время от времени угрожающе шипя и плюясь облачками пара.
Самым монструозным выглядел холодильник. Он был приоткрыт. На его дверце небрежными петлями висела связка кишок, берущих начало в самом холодильнике. Там они соединялись с розоватой «фасолиной» колоссального желудка, заполнившего собой всю верхнюю камеру. Дно камеры было усыпано неровными, разного размера зубами, которые лениво оглаживал блестящий слюнявый язык. Ряды зубов выходили за пределы камеры и расходились окантовкой по двери и по всему корпусу, завиваясь на нем в спирали, так что весь он толи скалился, толи ухмылялся уродливыми кривыми лыбами. Холодильник был единственным источником света, не считая заглушенного жиром окна. С его верхушки свисала своеобразная удочка с еще одной светящейся медузой, болтающейся прямо перед зубами, как у удильщика.
– Что может быть в комнате... – бормотал в локоть следователь. – Ну, телек, наверное... Шкафы и кровать. Диван. Не охота мне на них смотреть. Сергей Палыч, может, пусть тут оперативники все смотрят?
Инспектор молча пошел в комнату.