Ростовский Куш. Глеб Диберин. Глава 16⁠⁠

ГЛАВА 16. СМЕРТЕЛЬНЫЙ БОЙ

Если ты никогда не доказывал, что твоя урна действительно стоит на перекрёстке Дзержинского и Пушкинской — значит, ты не жил в России по-настоящему.

Это был не допрос — это был полевой трибунал с калькулятором. Не спецназ. Не маски-шоу. А трое людей с папками, флешками и гниловатой улыбкой.

Следствие требовало невозможного — и делало это с методичностью сапёра. Им нужно было доказать, что: урна действительно установлена; её материал — соответствует техзаданию; цена — обоснована, а не плод фантазии бухгалтера, у которого в телефоне был Telegram-канал "Цены от потолка". Поставщики — реальны, с ИНН, складами, а не с мыльницей и аккаунтом на “Авито”.  Рабочие — живые, не призраки со СНИЛСом умерших охранников. Деньги — не проходили через “прокладки”, зарегистрированные на бывших библиотекарей и преподавателей кулинарных техникумов.

Я наблюдал за этим изнутри. А в центре — Евгений Павлович. Тот самый “бог уличной мебели”. Тот, что раньше цитировал Декарта, сидя на лавке с Wi-Fi. Теперь — сидел на табурете, под тусклой лампой, и отвечал на вопросы людей, которые улыбались только во сне.

— Где вы брали пластик на урны?
— В “Пластгранит-Юг”.
— Документы есть?
— Пропали во время переезда.
— Очень удобно. Дальше.

— Почему одна и та же лавка стоит по-разному в двух контрактах?
— Разный регион.
— Климат?
— Да. Влажность влияет на металл.
— Поэтому цена разнится на 60 тысяч?
— И логистика…
— Угу. Логистика…

Следователь — молчаливый, с лицом акушера, который не верит в рождение. Экономистка — женщина в очках, пахнущая тонером и беспощадной педантичностью. Оперативник — токарь в душе, задающий вопросы так, как будто режет металл.

Они не кричали. Они смотрели, щёлкали мышками, и делали пометки в протоколе как могильщики в журнале захоронений. Каждый вопрос — как удар молотком по тонкому стеклу:

— Кто поставлял бетон?
— “РостЦемент”.
— Где их склад?
— В Азове.
— Адрес?
— Я не помню…
— А вы помните, сколько получили по этому контракту?
— 3 миллиона.
— Вот видите, как память возвращается.

На столе — выписки по счетам. Один перевод — “Жека-Брусчатка”. Второй — “ООО Благо-Путь”.
Третья компания — зарегистрирована на жену бывшего физрука из местной школы.

Экономистка, поправляя очки:

— Евгений Павлович… Вы, конечно, талант. Но так красиво врать — это уже уголовная эстетика.

Параллельно шла проверка на местах. Создали карту. Проехались по адресам из актов. На Пушкинской — травяное поле. На Дзержинского — лужа. На одном из перекрёстков — сломанная лавка с табличкой “Осторожно! Вандалы”.  Каждая несостыковка — ложилась в дело. Папка пухла. Следователь светлел.

— Что скажете на это, Евгений Павлович?

— Я скажу, что всё делалось… быстро.

— Быстро? Так быстро, что бухгалтер умер?

— Я… не знаю.

— Теперь узнаете.

И в дело вошла налоговая. Не как курьер. Как стервятник, почувствовавший мясо. Пошли запросы: авансы — без актов; выплаты — на ИП, зарегистрированные на бабушек с инсультом; зарплаты — на людей без паспортов, но с автобиографиями на печатной машинке; премии — за “победу в тендере”, подписанные задним числом.

Адвокат Евгения начал пить. Сначала — по рюмке. Потом — по расписанию. Каждый день — как бой в окопе. Только вместо грязи — сканы. Вместо гранат — реестры. Вместо медсанбата — допросы.

Однажды Евгений вышел после девяти часов вопросов. Сел на лавку. Ту самую лавку. Свою. За 75 тысяч рублей. Светодиоды уже не горели. Подлокотник был отломан. Она скрипнула. Он облокотился. Сказал вслух:

— Надо было сразу делать гробницы. Они хотя бы стоят дольше.

Потом — обыск дома. Потом — допрос жены. Потом — вызвали брата жены. Потом — ФСБ. Каждый визит — как лезвие по стеклу. Он перестал врать. Он не ел. Он не спал. Он не оправдывался. Он просто смотрел на документы. И кивал.

И вот — принесли пачку новых бумаг. Верхний лист: “Договор №45. Лавка комбинированная.
Материалы: сталь, пластик, гранит. Цена за единицу: 117 000 рублей. Количество: 147 штук.
Объекты: Школа №12, Гимназия №6, Роддом, Мост через пруд. Подпись: К.”

Он смотрел на эту подпись. На неё и падал весь груз. Потому что эта подпись — его собственная.
Потому что это — не просто документ. А приговор.

Смертельный бой не выиграл никто. Не следствие. Не подрядчик. Не система. Не совесть. Но бумага — победила.