Рассказы о Вишнёвке. Часть II.
Раньше в Вишнёвке жили прадедушка с прабабушкой, теперь там живёт их дочь – моя бабушка. Больше всего страшных историй я наслушалась именно от прабабушки, причём, она рассказывала их с такой обыденностью в голосе, от чего они казались ещё более реалистичными.
Как-то раз, во времена учебы в начальной школе, я приехала на летние каникулы в Вишнёвку. Прабабушка к моему приезду напекла пирожков со щавелем, но я тогда ещё не знала, что его можно использовать в кондитерских целях, а ела только в сыром виде прямо «с куста».
Откусываю я от ароматного пирожка, начинаю жевать – что-то кисло-сладкое, и смотрю на место укуса, а там какая-то зелёная слизеподобная жижа.
- Фуу, бабуль, что это там? – брезгливо спросила я, мысленно подозревая прабабушку в сумасшествии.
- Ну, ты что, внученька, пирогов со щавелем не ела что ли никогда? – она задумчиво взяла один пирожок, - не вкусно что ль? - и откусила от него чуть ли не половину.
Я смотрела на неё, раскрыв рот. Она дожевала, хмыкнула и стала мешать заварку. Тут я подумала, что, наверное, обидела старушку, и, преодолевая отвращение, стала есть свой пирожок. Оказалось, что он очень даже вкусный. Я сказала ей это и извинилась.
Тут бабуля села за стол и, посмотрев мне прямо в глаза, сказала:
- Я в твоем возрасте от этого щавеля чуть не померла, - я едва не поперхнулась чаем, но бабушка продолжила, - когда на гору пошла собирать его, меня там черти чуть к себе не утащили.
Да, вот они, побежали мурашки, ради которых я сюда и приезжала, бросая в городе друзей, кота и прочие развлечения. Я поджала колени под себя – на полу их уже было страшно держать – и внимательно посмотрела на прабабушку, которая начала свой рассказ:
«Была я в твоем возрасте. У меня было много забот: отца молния в поле убила, у матери, кроме меня ещё трое детей, поэтому, как старшая, я держала часть хозяйства на себе: с утра корову подоить, яйца у курей собрать, скотину всю накормить, навоз убрать, ну и так далее. Однажды, то было в начале июля, когда начинался сенокос, я пошла собирать клубнику и щавель на поле, где ещё косьба не началась – там трава не дозрела, потому что от леса тень падала. Я с собой пару варёных яиц взяла, краюшку хлеба да чашечку маленькую, чтобы из родника воды набрать и пить. Не знаю уж, на кой мне сдалась эта чашка, всю жизнь люди лодочкой ладони складывали да пили. Было у меня две корзинки с собой – большая для щавеля, маленькая – для клубники, да только клубники мало оказалось, и я решила щавелем обе корзинки наполнить, азартная я была! Весь холм тот на карачках проползла, ни одного листа щавеля не оставила, а корзинка ещё не полная. Мне мать наказала – дальше этой горы не ходить, а я возьми и скажи: чёрт с ней, с этой горой, пойду-ка я дальше!
И пошла. Только в долину спустилась, вдруг ветер поднялся, аж корзинки из рук вырывает. Щавелевые лепесточки разлетаются, я за ними бегаю, одну корзинку поставила наземь, во вторую собираю с земли, что рассыпалось. И тут солнце за облако зашло, и темно стало как в сумерках. Стало мне не по себе, стыдно за жадность свою – на кой чёрт мне этот щавель, всё равно на суп и пару пирогов точно хватит. Пошла я за большой корзинкой, глядь – а её нет. Трава примята, а корзинки-то и нет. Тут я вспомнила, что мама меня по губам била каждый раз, когда я чертыхалась, думаю – не зря: вот чёрт-то и пришёл и корзинку мою стащил. И тут так смешно мне стало! Как начала хохотать, аж живот сводит, воздуха не хватает, вдыхаю шумно и опять смеюсь – ох, как я перепугалась! Слёзы из глаз побежали, я корзинку схватила и побежала по холму вверх, и смеюсь, пытаюсь кричать, а нет, опять разбирает смех – кое-как взобралась на верхушку холма, а там солнечно так, тепло, вроде и смех прекратился. Ноги дрожат, пытаюсь встать с четверенек, и тут мне что-то солнце преградило. Поднимаю глаза – напротив солнца стоит фигура – весь мохнатый, уши лопоухие как две ладошки вверх торчат, глаза полностью чёрные, блестящие, с кровавой полосой внизу (как у собак бывает, у бульдожек), и зубы такие треугольничками часто-часто, а на руках, в бока упертых, не копыта, а пальцы когтистые, и, самое страшное – хвост длиннющий из стороны в сторону болтается у него за спиной.
Для меня будто вечность прошла, пока я его разглядывала, но на самом деле он сразу же взвизгнул так «вэээй!» и двумя руками меня в грудь пихнул, так, что я кубарем назад скатилась. Упала, значит, на спину, головой о кочку ударилась, лежу и чувствую, как меня в землю засасывает. Пытаюсь крикнуть, да ни звука не выходит, только воздух. Вот уже пальцы в земле увязли, по спине будто кто-то пальцами водит, я пытаюсь вырваться и тут вспомнила, что молиться надо, а как – не помню, и думаю, какая разница, главное боженьку попросить. Начала я «Отче наш, помоги уж мне пожалуйста, спаси меня, я не хочу умирать, как же мама там моя без меня?» и вдруг, будто по лбу что-то ударило...
И очнулась я прямо на поляне, наверху, возле леса. Смотрю: обе корзинки рядом со мной, большая – полная щавеля, а во второй на дне немного клубники. «Слава богу!, - подумала я, - Приснилось!», и радостная побежала домой.
Прибежала, сразу маму обняла сзади: она тесто месила. Говорит мне:
- Ты чего, Ась, заблудилась что ли? Чего как долго?
- Солнце напекло, заснула, - я всеми силами старалась без дрожи в голосе говорить, - вот щавеля только одну корзину набрала.
- Ну ладно, доченька, иди умойся, а потом иди Доньку доить, вон выменем уже по земле скребет.
Я умылась, и пошла доить козу. Ночью мне не спалось, всё снился тот чёрт волосатый и его страшные зубы.
Прошло три дня, и мама моя с остальными деревенскими поехала на сенокос, на ту самую поляну, а я осталась за старшую. Весь день дома убиралась, перебрала пшено, в курятнике прибралась, к вечеру устала. И тут слышу, лошадь за воротами ржёт.
Выбегаю, а там моя мама с телеги слезает, подходит ко мне и каак даст оплеуху! Я в слёзы, говорю «Мамочка, за что?», а она из-за пазухи чашку достает мою – вся грязная, в земле, на ручке трещина.
- Ты чего, дурында бестолковая, внизу делала-то, а? Я тебе что говорила? Не ходи дальше прилеска! – Мама потрепала меня за косу, - ты зачем чашку в землю закопала?
События трёхдневной давности живо всплыли у меня перед глазами – чашка была в мешочке, который на узелок был завязан и висел на шнурке у меня за спиной, а по возвращении домой, я этот мешок просто сняла и в сенях бросила.
- Где ты эту чашку нашла, мамочка, - осипшим голосом спросила я сквозь слёзы.
- А то ты не знаешь! В долине под прилеском, куда я тебе ходить не велела!
Я схватила чашку и побежала в сени. Нашла мешок. Открываю его, а там чашки-то и нет, зато лежат вялые листики щавеля.
Которых я туда не клала.»
Прабабушка закончила свой рассказ, а я смотрела мимо бабушки в окно. В той долине уже давно течет речка, которую сделали много лет назад из тоненького ручейка. На том прилеске уже давно растут многометровые берёзы, а мы там ходим с девчонками собирать ягоды и грибы, а когда-то, оказывается, на мою маленькую прабабушку там напал настоящий чёрт. Или что это было…
Как-то раз, во времена учебы в начальной школе, я приехала на летние каникулы в Вишнёвку. Прабабушка к моему приезду напекла пирожков со щавелем, но я тогда ещё не знала, что его можно использовать в кондитерских целях, а ела только в сыром виде прямо «с куста».
Откусываю я от ароматного пирожка, начинаю жевать – что-то кисло-сладкое, и смотрю на место укуса, а там какая-то зелёная слизеподобная жижа.
- Фуу, бабуль, что это там? – брезгливо спросила я, мысленно подозревая прабабушку в сумасшествии.
- Ну, ты что, внученька, пирогов со щавелем не ела что ли никогда? – она задумчиво взяла один пирожок, - не вкусно что ль? - и откусила от него чуть ли не половину.
Я смотрела на неё, раскрыв рот. Она дожевала, хмыкнула и стала мешать заварку. Тут я подумала, что, наверное, обидела старушку, и, преодолевая отвращение, стала есть свой пирожок. Оказалось, что он очень даже вкусный. Я сказала ей это и извинилась.
Тут бабуля села за стол и, посмотрев мне прямо в глаза, сказала:
- Я в твоем возрасте от этого щавеля чуть не померла, - я едва не поперхнулась чаем, но бабушка продолжила, - когда на гору пошла собирать его, меня там черти чуть к себе не утащили.
Да, вот они, побежали мурашки, ради которых я сюда и приезжала, бросая в городе друзей, кота и прочие развлечения. Я поджала колени под себя – на полу их уже было страшно держать – и внимательно посмотрела на прабабушку, которая начала свой рассказ:
«Была я в твоем возрасте. У меня было много забот: отца молния в поле убила, у матери, кроме меня ещё трое детей, поэтому, как старшая, я держала часть хозяйства на себе: с утра корову подоить, яйца у курей собрать, скотину всю накормить, навоз убрать, ну и так далее. Однажды, то было в начале июля, когда начинался сенокос, я пошла собирать клубнику и щавель на поле, где ещё косьба не началась – там трава не дозрела, потому что от леса тень падала. Я с собой пару варёных яиц взяла, краюшку хлеба да чашечку маленькую, чтобы из родника воды набрать и пить. Не знаю уж, на кой мне сдалась эта чашка, всю жизнь люди лодочкой ладони складывали да пили. Было у меня две корзинки с собой – большая для щавеля, маленькая – для клубники, да только клубники мало оказалось, и я решила щавелем обе корзинки наполнить, азартная я была! Весь холм тот на карачках проползла, ни одного листа щавеля не оставила, а корзинка ещё не полная. Мне мать наказала – дальше этой горы не ходить, а я возьми и скажи: чёрт с ней, с этой горой, пойду-ка я дальше!
И пошла. Только в долину спустилась, вдруг ветер поднялся, аж корзинки из рук вырывает. Щавелевые лепесточки разлетаются, я за ними бегаю, одну корзинку поставила наземь, во вторую собираю с земли, что рассыпалось. И тут солнце за облако зашло, и темно стало как в сумерках. Стало мне не по себе, стыдно за жадность свою – на кой чёрт мне этот щавель, всё равно на суп и пару пирогов точно хватит. Пошла я за большой корзинкой, глядь – а её нет. Трава примята, а корзинки-то и нет. Тут я вспомнила, что мама меня по губам била каждый раз, когда я чертыхалась, думаю – не зря: вот чёрт-то и пришёл и корзинку мою стащил. И тут так смешно мне стало! Как начала хохотать, аж живот сводит, воздуха не хватает, вдыхаю шумно и опять смеюсь – ох, как я перепугалась! Слёзы из глаз побежали, я корзинку схватила и побежала по холму вверх, и смеюсь, пытаюсь кричать, а нет, опять разбирает смех – кое-как взобралась на верхушку холма, а там солнечно так, тепло, вроде и смех прекратился. Ноги дрожат, пытаюсь встать с четверенек, и тут мне что-то солнце преградило. Поднимаю глаза – напротив солнца стоит фигура – весь мохнатый, уши лопоухие как две ладошки вверх торчат, глаза полностью чёрные, блестящие, с кровавой полосой внизу (как у собак бывает, у бульдожек), и зубы такие треугольничками часто-часто, а на руках, в бока упертых, не копыта, а пальцы когтистые, и, самое страшное – хвост длиннющий из стороны в сторону болтается у него за спиной.
Для меня будто вечность прошла, пока я его разглядывала, но на самом деле он сразу же взвизгнул так «вэээй!» и двумя руками меня в грудь пихнул, так, что я кубарем назад скатилась. Упала, значит, на спину, головой о кочку ударилась, лежу и чувствую, как меня в землю засасывает. Пытаюсь крикнуть, да ни звука не выходит, только воздух. Вот уже пальцы в земле увязли, по спине будто кто-то пальцами водит, я пытаюсь вырваться и тут вспомнила, что молиться надо, а как – не помню, и думаю, какая разница, главное боженьку попросить. Начала я «Отче наш, помоги уж мне пожалуйста, спаси меня, я не хочу умирать, как же мама там моя без меня?» и вдруг, будто по лбу что-то ударило...
И очнулась я прямо на поляне, наверху, возле леса. Смотрю: обе корзинки рядом со мной, большая – полная щавеля, а во второй на дне немного клубники. «Слава богу!, - подумала я, - Приснилось!», и радостная побежала домой.
Прибежала, сразу маму обняла сзади: она тесто месила. Говорит мне:
- Ты чего, Ась, заблудилась что ли? Чего как долго?
- Солнце напекло, заснула, - я всеми силами старалась без дрожи в голосе говорить, - вот щавеля только одну корзину набрала.
- Ну ладно, доченька, иди умойся, а потом иди Доньку доить, вон выменем уже по земле скребет.
Я умылась, и пошла доить козу. Ночью мне не спалось, всё снился тот чёрт волосатый и его страшные зубы.
Прошло три дня, и мама моя с остальными деревенскими поехала на сенокос, на ту самую поляну, а я осталась за старшую. Весь день дома убиралась, перебрала пшено, в курятнике прибралась, к вечеру устала. И тут слышу, лошадь за воротами ржёт.
Выбегаю, а там моя мама с телеги слезает, подходит ко мне и каак даст оплеуху! Я в слёзы, говорю «Мамочка, за что?», а она из-за пазухи чашку достает мою – вся грязная, в земле, на ручке трещина.
- Ты чего, дурында бестолковая, внизу делала-то, а? Я тебе что говорила? Не ходи дальше прилеска! – Мама потрепала меня за косу, - ты зачем чашку в землю закопала?
События трёхдневной давности живо всплыли у меня перед глазами – чашка была в мешочке, который на узелок был завязан и висел на шнурке у меня за спиной, а по возвращении домой, я этот мешок просто сняла и в сенях бросила.
- Где ты эту чашку нашла, мамочка, - осипшим голосом спросила я сквозь слёзы.
- А то ты не знаешь! В долине под прилеском, куда я тебе ходить не велела!
Я схватила чашку и побежала в сени. Нашла мешок. Открываю его, а там чашки-то и нет, зато лежат вялые листики щавеля.
Которых я туда не клала.»
Прабабушка закончила свой рассказ, а я смотрела мимо бабушки в окно. В той долине уже давно течет речка, которую сделали много лет назад из тоненького ручейка. На том прилеске уже давно растут многометровые берёзы, а мы там ходим с девчонками собирать ягоды и грибы, а когда-то, оказывается, на мою маленькую прабабушку там напал настоящий чёрт. Или что это было…