Птицы⁠⁠

Рита ушла чуть больше полугода назад. Причем не так, как я думал. Видимо, она устала терпеть бесконечную боль, связанную с болезнью. Она жаловалась слишком часто, что обезболивающие не дают прежнего эффекта, а я привык к этим жалобам и просто ждал, пока все закончится. Точнее, это я сейчас понимаю, что просто ждал, а тогда мне казалось, что я делаю все возможное и даже невозможное. Впрочем, под последним подразумевалось лишь сохранение надежды на лучший исход, которого не могло быть, и не было.

Ее недуг утомил меня, притупил мои переживания, столь острые в первые дни и недели, когда я только узнал о нем. Он был настоящей заразой, которая впилась в нашу жизнь и высосала из нее все соки, разрушила связь между нами и оставила нас двоих в большой квартире, наполненной всхлипами, запахом спирта и одиночеством двоих людей, которые слишком долго пытались быть вместе, и один из которых навсегда оставлял другого. И если в начале мы пытались бороться, улыбаться и повторять, что все будет хорошо, то в конце это было похоже на пошлое затянувшееся прощание, и коль таковому нашелся бы зритель, он восклицал бы в нетерпении: «Ну, когда же уже!» И, несмотря на все это, засыпая после очередного ночного приступа, я брался рукой за исхудавшее предплечье Риты, словно пытаясь удержать ее здесь этим слабым жестом, и думал, что еще есть шанс все исправить. Не могло быть, чтобы все закончилось вот так.

Но Рита меня бросила.

Я нашел ее в спальне. Точнее то, что ей уже никак не могло являться. Запавшие глаза с темными кругами вокруг них смотрели в потолок, синие губы приоткрылись, демонстрируя пожелтевшие зубы и завалившийся в горло язык, рука со скрюченными пальцами, похожая на маленькую птичью лапку, в последние секунды судорожно сжимала сорочку со следами рвоты, но потом разжалась, и этот смятый комочек ткани на животе Риты сказал мне все о ее последних мгновениях.

Рвота была и на подушке, и на матрасе, где простыня скаталась в бесформенный кулек. Я выбросил все: и матрас, и подушку, и постельное белье, и сорочку. Выбросил я и использованные шприцы, и ампулы от лекарств, и пустые флакончики. Не обязательно кому-то о них знать. Остальные вещи Риты я отдал ее родителям. Мне было так проще, а как будет проще им, мне все равно. Но спал я теперь в одной из двух других комнат на диване и в последнее время всерьез задумывался о том, чтобы переехать.

Сначала мне хотелось пить. Я даже начал прикладываться к бутылке, сразу по дороге с работы заходя в магазин, чтобы прикупить там что покрепче, или в дешевый бар недалеко от метро, где меня уже начали узнавать. Но потом на работе случился аврал, и это меня спасло. У меня не было сил на то, чтобы куда-то идти, сидеть, выпивать и жалеть себя. Ближе к полуночи я брал такси, ехал домой, падал на диван, иногда не раздеваясь и не зажигая свет, и засыпал крепким сном сильно уставшего человека. Утром прохладный душ приводил меня в чувство, и я снова отправлялся на работу.

Так продолжалось несколько месяцев, пока я не начал чувствовать себя действительно вымотанным. Но потом объем работы стал уменьшаться, и у меня появились свободные вечера. Пить мне уже перехотелось, и я стал немного гулять, иногда встречаться со своим единственным близким другом или просиживать вечера перед телевизором или компьютером у себя в комнате. Да, я стал говорить « у себя в комнате», потому что спальня теперь навсегда принадлежала Рите, хоть и никогда ей уже не понадобится, а в третью комнату я и вовсе не заходил за ненадобностью. Лишь нечастая уборка могла прогнать меня по всем моим квадратным метрам со шваброй и влажной тряпкой. Теперь я вообще не понимал, как я жил в такой большой квартире до появления в ней Риты и зачем мне было нужно столько места.

И вот из той, бесхозной комнаты как раз и раздался однажды звук. Конечно, я подпрыгнул от неожиданности. Конечно, я испугался. Конечно, я не понял, что это за звук и откуда он взялся. Но когда он повторился, я нашел ему объяснение, хоть волосы на моем затылке все еще шевелились. Я встал с дивана, где только что засыпал под передачу про образ жизни львов, львиц и их маленьких львят, и прошел по коридору. Не могу сказать, что я слишком суеверен, но черная птица, бьющая крыльями в тесном для нее пространстве комнаты, выглядела весьма жутко и впечатляюще. Звук же, который меня так напугал, был обыкновенным карканьем. Птица разевала клюв, и оно вылетало из него снова и снова с некоторой периодичностью.

Крылья описывали круги и хлестали хаотично, натыкались на стены и мебель, приближались ко мне и отдалялись, отпугиваемые нервными взмахами рук. Наконец, я вышел из ступора. Я прикрыл дверь в комнату, оставшись внутри, и пробрался к окну. Одна створка была распахнута, через нее-то птица и влетела, но вот найти выход не могла. Я распахнул вторую створку – побольше. И теперь мог бы как-то ускорить процесс, погнав птицу в нужном направлении, но предпочел ждать. Что, впрочем, пришлось делать недолго. Издав торжествующий крик, птица оказалась по другую сторону окна. А я закрыл все окна, несмотря на летнюю жару, и отправился спать.

Наша следующая встреча состоялась неделю спустя. Жара была такой, словно где-то совсем рядом открылся филиал ада. Проснувшись под утро в поту, и умывшись водой из-под крана, которая нагрелась в трубах и не принесла ожидаемого облегчения, я вышел на балкон курить. Птица прилетела со стороны деревьев и села на соседний карниз, нагло уставившись на меня. Летом светлеет рано, но даже при занимающемся рассвете я не смог толком ее рассмотреть – слишком черное оперение. То ли ворона, то ли грач. Я не понимаю разницы и не особо ей интересуюсь. У меня возникло впечатление, что птица та самая, хотя все они похожи друг на друга, и сам я понимал, что шанс этого очень и очень мал. Птица тем временем наклоняла голову то вправо, то влево, словно оценивая меня. Потом ей надоело, и она улетела.

В последующие дни птиц я не видел вообще, кроме вездесущих голубей, но выходя из дома, тут и там натыкался на черные перья. Я посмотрел в интернете информацию про грачей, галок, ворон и воронов. Эта птица была или грачом или вороном. У грачей серый клюв, у воронов черный. Есть какие-то особенности полета. Вороны живут дольше. Вороны умнее. Или так считается. Чем еще они отличаются, я так и не понял. Как не вспомнил, какой клюв был у птицы, которая залетела в окно.

А затем они появились все сразу. Возможно, они были тут всегда, а я не обращал на них внимания, пока не столкнулся с одной из них нос к носу, но теперь я видел, что все низенькие деревья, стоящие во дворе моего дома, усыпаны ими, словно елки игрушками на новый год. Они сидели на ветках молча, иногда топорщили перья, иногда хлопали крыльями, и клювы у них были черные. Черными были и кругленькие блестящие глазки, которыми они обозревали все вокруг с видом умным и знающим. Я видел их, когда шел с работы домой, когда вечером выходил курить на балкон и когда утром снова шел на работу. В конце концов, мне надоело наблюдать за ними, и я постарался не обращать на них внимания, но, судя по всему, им не надоело наблюдать за мной.

В августе погода испортилась, жара спала, и ей на смену пришла холодная морось, то затихающая, то снова заунывно стучащая по стеклу, по крышам, крапающая на асфальт. Резкий ветер, словно специально ждущий, пока завернешь за угол дома, бил прямо в лицо. Небо заволокли тучи, но это была не одна сплошная серая масса, а какое-то клубящееся варево в бездонном котле, постоянно перемешивающееся и кипящее. Птицам изменения в природных явлениях пришлись по душе. Они носились кругами, и над домом раздавался хохочущий грай.

Настроение у меня было паршивое. Я снова вспомнил Риту, вспомнил складки на сорочке, и решил позвонить ее родителям. Но там мне никто не ответил. Тогда я позвонил своему единственному другу, но тот был занят и не смог со мной поговорить. Я набрал единственный оставшийся номер, который был у меня припасен для разговоров в периоды хандры, но мама разговаривала с кем-то еще, а позже ее телефон стал недоступен – видимо, села батарейка.

Впереди у меня были выходные, занять которые можно было только телевизором, компьютером, сном и едой. Я прошелся по комнатам. В спальне стояла кровать – только каркас, без матраса, покрытый тонким слоем пыли. Меня накрыл новый приступ тоски. Я поглядел в окно, но ничего нового там не увидел: все те же тучи, все те же птицы, все та же хмарь. Небо было мятежное, бурное, и мне нестерпимо захотелось куда-то вдаль, захотелось каких-то новых открытий, полетов, свободы и ветра. Я чувствовал себя так, словно упустил что-то важное, словно я мог сделать что-то другое, чему не знал названия, и чего никогда не делал раньше, или же делал, но так давно, что и забыл, что это такое. Это был какой-то древний зов, идущий одновременно из-за линии горизонта, за которой, быть может, и скрывалось то, что меня так тянуло к себе, и из моей собственной груди. Я оторвал взгляд от окна и вышел из спальни. Позднее, когда я лежал на диване «в своей комнате», чувство потери и разочарования сменилось каким-то отупением.

Утром же я был возмущен и шокирован. Весь мой балкон оказался усыпан черными перьями. Я смел их и выбросил прочь, а затем произвел уборку во всей квартире, не обойдя и спальню. Погода превратилась в один серый пластилиновый комок, дождь моросил, не прекращая, выходные прошли в предполагаемом режиме, а все птицы снова куда-то подевались. Я поймал себя на мысли, что жду их появления и чаще выхожу на балкон курить, и это меня рассердило. Я почувствовал себя маленьким мальчиком, который начал воображать себе невесть что, попав в череду нелепых случайностей. Стоило взять себя в руки, и это мне удалось отлично, так как почти всю неделю я не думал ни о каких грачах, воронах и других пернатых.

Все стало понятно в следующее воскресенье. Небеса были такими же бурными, как в тот раз, когда птицы носились над домом. Сейчас не было видно черных силуэтов, играющих в потоках ветра, но я знал, что они где-то рядом. Ветер был такой, что деревья сгибались под его напором, и, выйдя на балкон, я чувствовал, как меня наполняет сила, такая, какая могла быть только чистой силой стихии. Осознание было настолько явным, что казалось странным, как это я все упускал из виду раньше. Вероятно, я был глуп и самонадеян. Не желал признавать очевидные вещи и пытался укрыться от них, наивно полагая, что это вообще возможно. Но правда такова, что кем бы и каким бы я ни пытался стать, и что бы я там себе ни думал, я всегда останусь собой и с собой. Какой путь я ни выбрал бы, он все равно привел бы меня к самому себе. Это неизбежно.

Я взобрался на перила, и ветер качнул меня вперед. На секунду сомнение впилось в меня острыми когтями, и мне стало страшно, но почти тут же черные крылья подхватили меня, и земля осталась далеко внизу.

Я сидел на ветке и смотрел на спящий многоэтажный дом. На одном из его балконов ярко вспыхнул огонек – человек глубоко затянулся – и снова стал тусклым, почти неразличимым. Молча снявшись с ветки, я пролетел разделявшие нас несколько десятков метров и приземлился на соседний карниз. Человек посмотрел на меня.