Птица
Я резко проснулся и сразу понял: случилось что-то очень плохое. Ведь если нет, то почему мелко дрожат руки, а в зале, за стеной, слышатся приглушенные тревожные голоса? В комнате темно, за окном швыряется снегом ветреная февральская ночь. Закутавшись в одеяло, я на цыпочках прокрался по коридору и притаился у двери зала. Там были все: бабушка, мама и дед. Папа, повернувшись к ним спиной, стоял и смотрел в ночное окно. Его широкоплечая фигура как-то вся поникла, съежилась, будто ему не 35 лет, а, например, 108! Папа молчал долго, потом повернулся. И сказал страшное:
- Звонили из Москвы. Слава умер.
Мне показалось, что в мое сердце на полном ходу врезался гигантский ревущий паровоз. Смял, переехал, разорвал… И сразу внутри стало холодно-холодно, а глазам – горячо, и запершило в носу, как будто глотнул слишком много газировки.
Такого просто не могло произойти! НЕ МОГЛО!!! Дядя Слава, папин старший брат, никак не мог умереть! Он был такой светлый, веселый, шипучий! Как бенгальские огни, как солнце!.. От него всегда пахло загаром, летом и чем-то пряным и терпким, как от слова “Сингапур”. Он всегда прилетал на неделю, привозил с собой московские апельсины и зеленые бананы с ярко-желтыми наклейками, а бабушка тут же прятала их на антресоли, чтобы дозрели. Он умел рисовать карикатуры, и на самых удачных писал загадочную фразу “You after beer”. Он сочинял смешные до слез рассказы про двух бездомных псов, Костыля и Шухера, и читал их мне, когда я был совсем маленьким… Он НЕ МОГ!!!
Схватилась за сердце бабушка, осел на диван дед… Я убежал в свою комнату и зарылся под одеяло, безудержно и беззвучно ревя. В зале говорили громко, и я понял, что дядю Славу сбила машина, и что он умер сразу. И что папа ранним утром летит в Москву. Через какое-то время я снова, заплаканный, дрожащий, заглянул в зал. Мама, обняв бабушкину голову, что-то шептала ей на ушко, дед, уже сухой и строгий, протирал на своем парадном кителе медали и ордена. Они уезжали в Москву днем, на поезде. Папа увидел меня, положил телефонную трубку, подошел. Я ни разу за все свои двенадцать лет не видел, чтобы он плакал. До сегодняшней ночи.
- Вот так, сын, - он нагнулся, обнял меня и прижал к колючей щеке. – Вот так…
Из-за его слез было страшно вдвойне. Я ушел в комнату и забрался в кровать. За окном выла и стонала метель, со двора призрачным светом мигал одинокий фонарь. Слезы кончились, остались лишь колючий огонь внутри и терзающий вопрос “ПОЧЕМУ?!?”
Я лежал, слушал снежный ветер и думал о дядеславиной жене – тете Гале и моей сестре Герке, его дочке. Как же сейчас им?!
И тут в окно постучали. Сильно, звучно, ровно три раза.
ТУК-ТУК-ТУК.
Это было самое страшное, что я слышал за всю жизнь! Дребезжание балконного стекла. Миг, и нахлынул ледяной, нечеловеческий ужас, заставивший двенадцатилетнего пацана забиться под матрас и вжаться в стену. Я замер надолго.
И так и не заснул.
Утром, перед отлетом, я всё рассказал отцу. Он был подтянут, сосредоточен, только в глазах тоска, а под ними – черные круги. Он, грустно усмехнувшись, сказал:
- Птица. Денис, это была птица. Просто хотела погреться.
И уехал в аэропорт.
После обеда позвонила мамина знакомая и пообещала прийти, чтобы я не оставался один.
Дед, мама и бабушка уже уехали, и в квартире было пустынно и гулко. Я забрался на подоконник в кухне и просидел там до вечера, глядя на играющих во дворе пацанов и повторяя шепотом:
- Птица, это птица, просто хотела погреться…
Я смотрел с нашего четвертого этажа в серое небо и носящуюся сквозь пустые деревья метель и боялся зайти в свою комнату. Я не мог видеть заклеенный на зиму балкон.
Надо было все-таки спросить у папы, что за птицы оставляют такие следы? Следы, четко отпечатавшиеся на запорошенном снегом балконном полу…
Следы босых человеческих ног.
Денис Насаев
- Звонили из Москвы. Слава умер.
Мне показалось, что в мое сердце на полном ходу врезался гигантский ревущий паровоз. Смял, переехал, разорвал… И сразу внутри стало холодно-холодно, а глазам – горячо, и запершило в носу, как будто глотнул слишком много газировки.
Такого просто не могло произойти! НЕ МОГЛО!!! Дядя Слава, папин старший брат, никак не мог умереть! Он был такой светлый, веселый, шипучий! Как бенгальские огни, как солнце!.. От него всегда пахло загаром, летом и чем-то пряным и терпким, как от слова “Сингапур”. Он всегда прилетал на неделю, привозил с собой московские апельсины и зеленые бананы с ярко-желтыми наклейками, а бабушка тут же прятала их на антресоли, чтобы дозрели. Он умел рисовать карикатуры, и на самых удачных писал загадочную фразу “You after beer”. Он сочинял смешные до слез рассказы про двух бездомных псов, Костыля и Шухера, и читал их мне, когда я был совсем маленьким… Он НЕ МОГ!!!
Схватилась за сердце бабушка, осел на диван дед… Я убежал в свою комнату и зарылся под одеяло, безудержно и беззвучно ревя. В зале говорили громко, и я понял, что дядю Славу сбила машина, и что он умер сразу. И что папа ранним утром летит в Москву. Через какое-то время я снова, заплаканный, дрожащий, заглянул в зал. Мама, обняв бабушкину голову, что-то шептала ей на ушко, дед, уже сухой и строгий, протирал на своем парадном кителе медали и ордена. Они уезжали в Москву днем, на поезде. Папа увидел меня, положил телефонную трубку, подошел. Я ни разу за все свои двенадцать лет не видел, чтобы он плакал. До сегодняшней ночи.
- Вот так, сын, - он нагнулся, обнял меня и прижал к колючей щеке. – Вот так…
Из-за его слез было страшно вдвойне. Я ушел в комнату и забрался в кровать. За окном выла и стонала метель, со двора призрачным светом мигал одинокий фонарь. Слезы кончились, остались лишь колючий огонь внутри и терзающий вопрос “ПОЧЕМУ?!?”
Я лежал, слушал снежный ветер и думал о дядеславиной жене – тете Гале и моей сестре Герке, его дочке. Как же сейчас им?!
И тут в окно постучали. Сильно, звучно, ровно три раза.
ТУК-ТУК-ТУК.
Это было самое страшное, что я слышал за всю жизнь! Дребезжание балконного стекла. Миг, и нахлынул ледяной, нечеловеческий ужас, заставивший двенадцатилетнего пацана забиться под матрас и вжаться в стену. Я замер надолго.
И так и не заснул.
Утром, перед отлетом, я всё рассказал отцу. Он был подтянут, сосредоточен, только в глазах тоска, а под ними – черные круги. Он, грустно усмехнувшись, сказал:
- Птица. Денис, это была птица. Просто хотела погреться.
И уехал в аэропорт.
После обеда позвонила мамина знакомая и пообещала прийти, чтобы я не оставался один.
Дед, мама и бабушка уже уехали, и в квартире было пустынно и гулко. Я забрался на подоконник в кухне и просидел там до вечера, глядя на играющих во дворе пацанов и повторяя шепотом:
- Птица, это птица, просто хотела погреться…
Я смотрел с нашего четвертого этажа в серое небо и носящуюся сквозь пустые деревья метель и боялся зайти в свою комнату. Я не мог видеть заклеенный на зиму балкон.
Надо было все-таки спросить у папы, что за птицы оставляют такие следы? Следы, четко отпечатавшиеся на запорошенном снегом балконном полу…
Следы босых человеческих ног.
Денис Насаев